Холодный век - Аркадий Габышев Страница 8

Эльфы некогда были могущественны, но за магию всегда приходится платить. Их осталось мало, и те, кто выжил, одержимо пытались понять, как пользоваться силой, не платя за неё страшную цену. В своих непроходимых дебрях, куда не проникал ни единый лучик солнечного света, в сырости и вечной тьме, они прозябали тысячелетиями. Изредка выходя на свет – лишь для того, чтобы наслать мор на стада, украсть детей и женщин для своих чудовищных опытов. Их великое государство ранее находилось на острове, но он ушёл под воду в катаклизме, вызванном их же собственным колдовством. Теперь тёмные эльфы раскиданы по всем землям, живут скрытно и не щадят тех, кто случайно попадается им на пути.

И в самых глухих, пропитанных скорбью чащах жил эльф по имени Мортаниль. Он уловил на краю магического восприятия слухи о Холоде, что несёт смерть и безумие. Он испугался, но ещё больше – заинтриговался. В его древних фолиантах и потрёпанных свитках не было ни слова об этом.

– Магия?.. – бормотал он у себя под нос, перебирая пыльные свитки на старом дубовом столе, испещрённом таинственными рунами. – Но чья? Не наших ли сородичей, что ушли ещё дальше во Тьму?

Его дом был выдолблен внутри огромного мёртвого дерева. Черепа разных существ – от малых зверьков до великанов – были развешаны повсюду как обереги и трофеи. Толстые свечи, их было великое множество, отбрасывали дрожащие тени, скупо освещая похожую на пещеру нору. В очаге всегда что-то варилось и булькало в огромном почерневшем котле. И запах стоял такой едкий и густой – смесь плесени, редких трав и чего-то невыразимо гнилостного, – что даже самые мерзкие насекомые обходили его владения стороной.

Он и сам выглядел как оживший мертвец: высокий, до невозможности худой, с мертвенно-бледной, почти прозрачной кожей. Длинные, редкие, цвета воронова крыла волосы спадали почти до самого пола. Тонкие, длинные руки с синими прожилками едва высовывались из-под широких рукавов истёртой чёрной мантии. Длинные, похожие на когти, ногти желтоватого цвета говорили о том, что он не занимается ничем, кроме магии и чтения. У него были тысячи книг и свитков, написанных мудрецами и безумцами со всех уголков мира. Его глаза всегда светились ровным зелёным светом, словно у совы, но в ярости они зажигались ядовитым огнём, а его бледное тело начинало излучать зловещее зелёное сияние.

Он мог спокойно поднять из гробниц десятки тысяч мертвецов и собрать армию, способную смести королевства. Но нет. Некромант Мортаниль решил заняться другой магией. Куда более изощрённой и древней. Ибо он понял простую истину: зло можно победить только ещё большим, всепоглощающим злом. Речь шла об этом Холоде. Он решил узнать, что это такое, и сразиться с ним на языке богов, на языке первозданной магии. Магия против магии. И пусть весь мир сгорит в этом противостоянии или замрёт навеки – его жажда познания была сильнее.

– Я слышал, что эти глупцы сражаются мечами против этой стужи… – злобно хихикал он, царапая заострённым ногтем пергамент, покрывая его сложными, извращёнными символами новой, невиданной магии.

– Жалкие, ничтожные существа. Я мог бы одним мановением руки спалить их жалкий мир дотла и оставить от него лишь армии покорных мертвецов… – Но этот Холод… Неужели он опередил меня? Неужели нашёл ключ к силе, перед которой меркнет даже моё искусство?

В ярости он воскликнул это, и зелёный огонь тут же вырвался из его ладони, поглотив чертёж с треском и шипением. Но по щелчку длинных пальцев пламя тут же погасло, исчезнув так же внезапно, как и появилось, оставив на столе лишь горстку пепла. Контроль был абсолютным, даже в припадке безумия.

Эльф начал лихорадочно собираться. Его безумные, горящие ядовитой зеленью глаза метались по мрачной пещере, выискивая нужные компоненты в грудах хлама и костей. Его посох, сделанный из сросшихся костей неведомого существа, увенчанный огромным черепом с искривлёнными рогами, отбрасывал тревожное, пульсирующее зелёное свечение. Некромант безостановочно бубнил под нос, то вкрадчиво, то переходя на злобный, пронзительный хохот. Его безумие было очевидно. Как и у всех его сородичей. Спустя тысячелетия тёмной жизни, посвящённой лишь магии и размышлениям о вечном, разум эльфов неизбежно даёт трещину. Долгое существование во тьме, вдали от солнца и жизни, медленно, но верно уничтожает рассудок. И, возможно, лишь это безумие и удерживало мир в относительной целости и сохранности. Ибо если бы хоть один из этих древних, могущественных эльфов сохранил ясность мысли и волю к власти – он бы давно уничтожил мир.

Они всегда действуют в одиночку, движимые паранойей и манией величия. Эльфы ненавидят всё вокруг: людей за их мимолётность, гномов за их упрямство, животных за их простоту. Но больше всего они ненавидят собратьев, таких же, как они сами – вечных, могущественных и точно так же безумных, видя в каждом из них лишь конкурента в своём бесконечном, бессмысленном существовании.

Глава седьмая. Деревня ыкунов.

Мечник и старик уже давно оставили свою тёплую, спасительную избу. Тот, кто был моложе, Эриан, то и дело оборачивался и с глухой тоской взирал на пройденный путь – из тепла очага в ледяное никуда. Что ждёт впереди? Новая жизнь или холодная могила в сугробе? Пока что вокруг – лишь высокие деревья, погребённые под тяжёлыми шапками снега. И снег. Кругом один снег, бесконечный и безжалостный. Куда ушло солнце? Сейчас ночь или день – было невозможно понять. Небеса затянула сплошная пелена свинцовых туч, и время застыло в одном ледяном, безвременном мгновении.

Двое шли через мёртвые поля и застывшие леса. Раньше здесь всё было зелёным и полным жизни. Сейчас же – один унылый, белый сумрак. Они двигались не спеша, с величайшей осторожностью, вглядываясь в каждую снежную пелену, в каждую тень меж деревьев. Любой шорох – даже подозрительный скрип ветки или шелест крыльев сороки – заставлял их замирать, прижиматься к стволам и хвататься за оружие. Здесь водились медведи. Старик раньше на них охотился. По всем законам природы сейчас должна быть весна, и звери должны были выйти из берлог, голодные и злые. В этом сезоне они особенно опасны. Но этот проклятый холод снова принёс зиму.