Холодный век - Аркадий Габышев Страница 7

Мункэ чувствовал на себе их взгляды – пылкий и оценивающий взгляд Дархана, спокойный и проницательный взор Кульгана. Воздух в шатре сгустился, наполнившись немым вызовом, азартом и напряжённым ожиданием. Великий Курултай начинался.

Все остальные претенденты понимали, что эти трое – молниеносный Мункэ, дерзкий Дархан и мудрый Кульган – достойнее их. Им будто сам Тэнгри шептал на ухо, призывая отступить. Каждый из них, к собственному удивлению, – ведь они никогда и ни перед кем не отступали! – вдруг ощутил непреодолимое желание сделать шаг назад, а затем приклонить колено перед будущим тэгином.

Один за другим они отходили в тень, и в центре огромного белого шатра остались стоять лишь трое: Мункэ, Дархан и Кульган.

Толпа внутри шатра гудела, скандируя: «Уруй! Уруй! Уруй!» – выкрикивая древнее слово, означавшее одновременно и приветствие, и благословение, и клич победы. «Айхал» – священную клятву повелителя – должен был произнести уже новый тэгин. Народ всем сердцем жаждал увидеть своего избранника и услышать его первый указ.

Глава пятая. Новый тэгин.

По обычаю, каждый из финалистов должен был снять одежду до пояса, обнажив торс. Это был символ силы, честности и готовности принять на себя всю тяжесть власти. А затем – выпить огромную чашу кумыса до дна, дабы доказать, что разум его всегда ясен и ничто, даже напиток богов, не способен его опьянить и затмить волю.

Первым выступил Дархан. Высокий, с коротко остриженными волосами, где лишь пять избранных прядей красовались на его смуглом лбу, он начал рьяно и громко рассказывать, как будет громить врагов и какие несметные богатства добудет для своего народа. Он был шумным и резким в словах, в нём чувствовалось высокомерие и слепая, безрассудная вера в себя. Он размахивал руками, его речь была подобна битве – он чуть ли не подпрыгивал на месте. Его энергия была сравнима с тысячью коней, несущихся по степи, а его слова были подобны пыли, оседающей на руинах городов вечерних и иных стран.

Затем слово взял мудрый Кульган. Он обещал много завоеваний, но пролить при этом как можно меньше крови. Он видел будущее своего народа спокойным и мирным, его справедливое правление многим показалось тихим и тёплым летним закатом, где нет места хаосу и распрям. Кульган время от времени посматривал на Мункэ. Если за Дарханом стоял сильный и многочисленный род (здесь же, в шатре, сидели его влиятельные сородичи), то Мункэ был одинок. Он был похож на одинокого волка, нашедшего счастье в своей волчице и ни в ком больше не нуждавшемся. Этого Кульган и боялся больше всего. Он знал, что Мункэ всего добился лишь собственным умом и силой. А значит, он ближе всех к Тэнгри.

Кульган продолжал вещать, его голос был спокоен и убедителен: «…и поэтому я, стоя здесь перед вами, человек, прошедший через множество битв и верно служивший своему народу, которого вы знаете как самого мудрого и деятельного, которого Тэнгри и светлые духи предков всегда оберегали от бед, говорю всем вам – есть среди нас величайший, кто сегодня будет избран тэгином и поведёт нас в долгую и счастливую жизнь!»

Он сделал паузу, поднялся во весь свой немалый рост. Его длинные седые волосы стремительно упали на плечи. Его тело, несмотря на возраст, было сильным и не имело ни единой царапины – свидетельство того, что он побеждал умом, а не мечом. Он поднял руку вверх, и его взгляд устремился в дырку в вершине шатра, через которую уходил дым костров к самому Тэнгри.

– Я отдаю свой голос и свою мудрость молниеносному Мункэ! – громко и властно провозгласил Кульган.

В шатре повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском смолистых поленьев в жаровнях. Все с изумлением смотрели то на старого мудреца, то на Мункэ. Все, кроме Дархана. Тот сидел, сгорбившись, и озлобленно смотрел в землю. Он не понимал, почему старик совершил такое предательство. Сжав кулаки, он прошипел: – Хоть мудрый Кульган и воскликнул это, я всё же желаю услышать самого Мункэ! Пусть он докажет, что достоин!

Все взоры обратились к Мункэ. Его длинные волосы были заплетены в три сложные косы. Одна из них, обвивавшая ухо, была зажата у него в зубах – древний жест концентрации и обета молчания, который он теперь нарушил. Его тело было испещрено шрамами и древними, почти стёршимися татуировками, какие носили ещё первые предки уранхайцев тысячи лет назад. Он не смотрел никому в глаза. Его взгляд блуждал: то опускался вниз, то уходил вверх, в дымовое отверстие, то устремлялся в никуда. Казалось, его душа витает в ином мире, а здесь осталось лишь тело.

Он заговорил тихо, но каждый звук был отчётливо слышен в замершей тишине. Он предлагал пойти на вечерние страны не с целью грабежа, но чтобы установить над ними прочную власть. Он говорил о новой угрозе, невидимой, холодной, леденящей душу. О том, что скоро сражаться придётся не телами, а душами, и оружием будут не сабли и стрелы, а нечто совсем иное. Он хотел расселить уранхайцев по всем странам, но не истреблять народы, а подчинить их своей воле, чтобы объединить против общего врага. Он призывал готовиться не к войне за богатства, а к борьбе за саму жизнь с иной, неведомой, злой и абсолютно чуждой силой.

– …таким образом, мы обязаны встать на защиту всего сущего по воле Тэнгри. Мы завоевали всех, кого встречали. Теперь нам предстоит сразиться с самими, враждебными к нам, богами, вольно гуляющими в чужих землях и несущими смерть и забвение. Я не предрекаю и не гадаю о будущем. Я знаю это.

Сказал он из-под своих нахмуренных бровей и наконец поднял голову. И увидел, что всё собрание уже склонилось перед ним, и из каждой груди вырывался мощный, объединяющий клич:

– УРУЙ! УРУЙ! УРУЙ!

Мункэ сделал глубокий вдох, вобрав в себя воздух, напоённый дымом, волей и силой своего народа. Он выпрямился во весь рост, и его голос, чистый и металлический, как удар клинка о клинок, разрезал воздух:

– АЙХАЛ!

Так он произнёс священную клятву, ознаменовавшую начало правления нового тэгина.

Глава шестая. Некромант.

В этих тёмных, богом забытых лесах, куда