Рыжая ведьма - Ничтцин Дайлхис Страница 5

Сотня каменных домов стояла в том селении. И надежно защищала их высокая каменная стена. Лишь одни ворота прорезали ту стену, да и те были столь узки, что двое мужей с копьями без труда удержали бы их против целого войска.

Приволокли они меня в самое большое строение и швырнули в палату с каменным полом. Только опосля я проведал, что здание то было их храмом, где они с жуткими обрядами поклонялись своему богу-дьяволу.

Целый день и ночь лежал я там, связанный по рукам и ногам; да голодный вдобавок, хоть изнутри меня и распирала лютая злоба. Но, по правде сказать, и страх во мне жил, ибо не ведал я, какой удел мне уготован. Хотя догадывался, конечно, и догадки те мало сулили приятного – мне, по крайней мере.

Когда же на второе утро вошел кто-то, неся еду и питье, я в первый миг порешил, будто сплю или умом помутился и вижу то, чего нет на свете.

Но тут она заговорила…

И для моих очарованных ушей звук ее голоса стал точно пение птиц в золотую весну этого мира. Вид её был подобен сиянию солнца в первый яркий час дня. Была она высока – не приземистая, как наши бабы, – полногрудая, сильная, но при этом стройна телом и изящна руками. Синие были ее глаза – синие, как воды того горного озера, где меня изловили. Щеки ее цвели румянцем, точно дикие розы. Уста ее были алы, будто кровь из свежей раны; и никакой снег, сверкающий в лучах полной луны, не блестел так ярко, как ее крепкие белые зубы. А голова ее была увенчанная густой копной волос, огненно-рыжих, словно пламя от горящего смолистого полена, – и волосы те падали чуть не до самых ее ног.

Позабыты были еда, питье, голод, плен и былые страхи – отныне у меня было лишь одно желание…

Ее, лишь ее я вожделел, и ею я поклялся завладеть – да будь я обречен опосля претерпеть десять лютых пыток, прежде чем смерть прервет мои муки!

Одним мощным рывком я разорвал сыромятные путы, с которыми тщетно бился день и ночь! И она не дрогнула, не выказала и тени страха, когда я поднялся на ноги. В ее синих глазах зажегся огонь, под стать моему собственному пламени! Алые уста улыбнулись одобрительно, и она прижала палец к губам, призывая к молчанию. Поставив наземь сосуды с едой и питьем, она без колебаний шагнула прямо в мои раскрытые объятия.

– О муж великой силы, – прошептала она (ибо язык их племени весьма схож с нашим, и я неплохо понимал ее), – ты пленил мое сердце. Но какой нам от этого прок? Я Рыжая Ведьма Угдарра, Бога-Что-Пожирает-Человеческие-Сердца! Я поклялась девственной служить ему, а тебе, о Сильный Муж, суждено стать его следующей трапезой!

На миг я опешил от страха. Пасть в честном бою – дело одно, но сгинуть беспомощным, принесенным в жертву какому-то богу-дьяволу по имени Угдарр, что пожирает людские сердца… Однако я вовремя обуздал ускользающее мужество.

– Когда и как это случится?

– Через три луны, – печально промолвила она. – Это вершится четырежды в год, и прошлый раз был всего за несколько дней до того, как тебя схватили. Тебя прикуют за одну лодыжку к великому каменному жертвеннику у подножия идола Угдарра. Дозволят выбрать любое оружие по твоему усмотрению: топор, дубину, копье или нож. Три молодых воина, желающих доказать свою доблесть перед лицом всего племени, нападут на тебя поочередно. Они будут вооружены точно таким же оружием, какое выберешь ты, но их лодыжки останутся свободны! Если ты ранишь кого-то так, что он рухнет на землю, его сердце тут же исторгнут из груди и бросят деревенским псам как пищу, недостойную Угдарра. Но даже если ты одолеешь и убьешь всех троих, ты все равно обречен. У тебя есть лишь одно преимущество: они могут уязвлять тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять, но лишить тебя жизни они не смеют. Чтобы жертва была угодна Угдарру, твое сердце должно быть вырвано из еще живой груди, пока ты еще дышишь, пусть даже едва-едва. А после… племя пожрет твою плоть!

– И нет надежды на спасение? – прошептала я пересохшими губами.

– Никакой, – безотрадно отозвалась она.

В глубине души я поклялся: если мне и не суждено вырваться из ненасытной пасти Угдарра, то, по крайней мере, я оскверню его и посмеюсь над ним… И я сделал это, Атхак!

С того дня она приходила каждое утро, принося еду и питье, ибо часть ее служения Угдарру заключалась в том, чтобы кормить его жертву. А бог-дьявол желал, чтобы обреченный на заклание был хорошо накормлен, дабы сердце его стало более лакомым кусочком.

При свете дня она не смела задерживаться подолгу, но вновь и вновь глухой ночью, когда никто и не подозревал, она проскальзывала ко мне. Мы лежали в объятиях друг друга до первых серых проблесков рассвета… и под конец я доподлинно знал, что выставил на посмешище бога-дьявола Угдарра…

Молод я был в те дни, Атхак! И совсем не думал о женщине: обрушит ли племя на ее голову кару за то, что она, непорочная жрица, осквернившая свой сан, посмела отдаться мне – мне, пленнику, обреченному на заклание Угдарру. Но позже я думал об этом… о, много, много раз!

Ибо в одну из ночей нас выследили, невзирая на всю ее мнимую осторожность. Старик, древний как сам мир, тоже служитель бога-дьявола – тот самый, чей долг велел ему вырезать сердца жертв, – исполнился подозрений. И пришел он не один, а привел с собой с дюжину воинов с уродливыми лицами…

Застигнутые врасплох, мы были схвачены, но иная неожиданность ждала меня, когда на следующий полдень, перед всем племенем, тот старик объявил нашу участь.

– Пленник больше не годится в жертвы Угдарру, – изрек он сурово. – Накажем его так: пусть привяжут его к столбу, и каждый соплеменник, от малого дитяти до древнейшего старца или бабы, бросит в него по одному камню. Если же он останется жив, искалеченный и изувеченный, пусть отнесут его на то самое место, где нашли, и оставят там,