Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 45

Он указал подбородком в сторону бешеной двери, которая мне теперь бешеной не казалась, она была скорее печальной. Слово «прореха» было идеальным: это и правда дыра в реальности, место разрыва, которое уже не заштопать.

– Весьма вероятно, – признала я. Как сказал Павел Сергеевич, правда лучше, чем неизвестность. – Город не спасти. Он трещит по швам, и в любую секунду эти швы порвутся.

– Что ж, я даже не потрясен, – философски произнес Вадик. – Наконец-то отдохну. Не спал нормально уже месяца три.

Белла и Павел Сергеевич так и стояли, обнявшись, но тут наконец Белла словно очнулась и сделала шаг в сторону. Вадик махнул рукой:

– Да не стесняйтесь, все про вас знают.

Он безнадежно сжал переносицу и затих.

– У меня есть идея, – сказала я в наступившей тишине.

Люди – вот что главное в любом городе. Не камни, не мостовые, не музеи. Люди с их домашними делами, мечтами, надеждами. И если я смогу спасти хоть несколько из них, это будет лучше, чем уныло следить, как они гибнут, испуганные и без надежды на помощь.

Граница между мирами сплетена из тонких сияющих ниточек – не такая уж непреодолимая преграда. Что, если я могу… Я длинно выдохнула и постаралась почувствовать все сразу: любовь, гнев, страх смерти, печаль, сочувствие, нежность. Не делить их на плохое и хорошее – просто ощущать полностью, как в тот момент, когда они помогли мне вернуть воспоминания. Все вокруг снова засияло синим.

Где-то там Ева, она единственное, что мне дорого в мире снаружи. Я вытянула перед собой обе руки и осторожно, стараясь не разорвать ни одной нитки, раздвинула их плетение. Оно тягуче расширилось, подчиняясь моим рукам, и в прорехе сквозь мерцающее синее марево я увидела Еву. Она сидела на кровати в своей комнате, одетая в ночную рубашку, и сосредоточенно раскладывала на одеяле карты таро. Вид у нее был довольно безумный, лицо опухшее, но как же я рада была ее видеть. Она дома, в порядке, от горя и тревоги не умерла. Ева нас не замечала, но, обернувшись к остальным, я поняла: они тоже ее видят.

– Моя сестра, – шепотом сказала я, будто могла ее потревожить, хоть и знала: она не услышит, между нами сейчас нечто куда большее, чем расстояние.

– Обалдеть, – сказал Вадик, завороженно глядя на Еву. – Передашь ей, как мне жаль, что я ее ударил?

– Ты уходишь, – понял Антон, и у меня сердце сжалось от того, как ему больно от собственных слов. – Я… Я понимаю. Это правильно.

Я старалась не смотреть на него с тех пор, как он явился, чтобы моя решимость не пошатнулась, но сейчас посмотрела. Мне захотелось остаться и целовать его, пока у меня не заболят губы, но куда важнее сейчас было его спасти.

Вадик подошел к аккуратной прорехе в ткани мира и с профессиональным любопытством запустил туда ладонь. Сияние мягко замерцало. Боли оно явно не причиняло, руку Вадик не отдернул. Белле тоже стало интересно, и она повторила его движение. Потом Павел Сергеевич. Эти трое посвятили пятнадцать лет сияющим дверям и сейчас втроем возились вокруг незнакомого объекта, как дети.

– Вообще не холодное, – восхитилась Белла. – Никогда не видела ничего подобного.

Антон, конечно, не мог остаться в стороне от таких развлечений. Пока он преодолевал расстояние до прорехи, я шла рядом, чтобы он мог на меня опереться, если захочет. Конечно, он из гордости не сделал этого. Антон запустил руку в прореху и вскрикнул, отдернув ее так, будто обжег. Я нахмурилась. Он упрямо повторил движение – и отпрянул всем телом. Мало того: там, где он касался сияния, оно вспыхнуло яростными, ослепительно-синими всполохами.

– Такое ведь уже было, – заинтересовался Вадик. – С той, искусственной дверью. Потому ты за своей крокодилицей и не смог пойти, пришлось мне. Может, у тебя началась аллергия на двери?

Я с трудом слышала его шуточки, потому что мне в голову пришло нечто ужасное. Вчера воспоминания обрушились на меня такой лавиной, что я до сих пор не уложила их в голове, а этого, кажется, постаралась и вовсе не находить.

– Что? – тут же спросил Антон, который всегда понимал меня с полуслова.

Я помотала головой, и Антон сжал мою руку холодными влажными пальцами.

– Давай никаких больше секретов?

– Гудвин летом сказал мне, что… – Я подняла остекленевший взгляд на Антона. – Что в реальности ты мертв. Если мир исчезнет или если вытолкнуть тебя за дверь, ты даже не станешь полузабытым сном своего оригинала. Просто исчезнешь. Совсем.

В глубине души я надеялась, что отец врал, но… Антону плохо с тех пор, как появились прорехи, а сейчас он не может запустить руку в одну из них, когда это могут все остальные. Я только сейчас заметила, что остальные больше не изучают дыру между мирами и сгрудились вокруг нас.

– Да что с тобой могло случиться? – пробормотал Вадик, не сводя глаз с Антона. – Тебе двадцать два, ты ничем не болен. Павел Сергеевич и то вроде жив, его не обжигает! А он, если помнишь, рассказывал, как до дверей несколько раз пытался счеты с жизнью свести. Похоже, за пятнадцать лет не нашел времени. А ты-то во что опять вляпался?!

Антон облизнул сухие губы, по очереди глядя на всех. У него было такое лицо… Как будто он не удивлен. Я осторожно прикрыла прореху, стянув нити обратно, и все вокруг перестало сиять. Однажды поняв, как что-то делается, уже не забудешь. Если надо будет – повторю.

– Гудвин… – негромко начал Антон. – Когда я пришел к нему просить артефакт выхода, он даже не торговался. И рожа у него такая хитрая была… Так вот оно что. Он знал, что я пойду за тобой и не вернусь. Что та дверь, как и любая дверь, убьет меня.

Хуже всего, когда ты настолько разочарован в ком-то, кого любил, что не удивляешься никаким новостям о его плохом поведении. Мой отец дал человеку то, что убьет его. Уверена, он был сильно удивлен, когда мы с Антоном к нему явились, но сцену разыграл блестяще. Папа как никто умел играть с фишками, которые оказались у него на руках, хоть самыми плохонькими. Антон завороженно смотрел мне в лицо.

– Вот почему он не испугался, что я тебя приведу. Решил