Двери больше не нужны - Екатерина Соболь Страница 35

– Таня еще точно… Что-то полезное может. Ясно же… Она опасна для него… Больше, чем для нас. Ради города он бы… и пальцем не шевельнул. Вы передадите ему власть, и он тут же… Обчистит хранилище. Вы… чего!

Папа смотрел на него ледяным взглядом. Если так и дальше пойдет, всеобщий гнев падет еще и на Антона. Нет уж, я не буду малодушно стоять и слушать, как он пытается меня защитить. Я протянула руку, и папа вложил мне в ладонь мерцающую синюю лошадку. Ее свет на ощупь был совсем не таким яростным, как на вид. Прохладный, покалывающий слабыми разрядами, почти успокаивающий. Я откуда-то вспомнила: чтобы применить артефакт, нужно разбить его. Сжала руку. Это оказалось труднее, чем кажется, все равно что разбить грецкий орех.

Это не лошадка, это пони, подумала я. У меня в детстве был такой, только не синий, другого цвета. Моя любимая игрушка для купания. Но в папиных руках все любимое становится смертельной, уродливой версией себя – как снежинка. Она была просто елочной игрушкой, но он толкнул меня, я порезала руку, и… Что было дальше? Воспоминание мелькнуло и пропало, как спина рыбы, которая покажется из воды и скроется, прежде чем успеешь ее разглядеть. Ладно, какая разница? Я закрыла глаза и надавила на лошадку.

Что-то тяжелое обрушилось на меня, роняя на пол. За мое запястье, выворачивая его, цеплялась скользкая липкая рука, лошадка выкатилась из моих вялых пальцев. Мы с папой были так сосредоточены друг на друге, что не заметили, как Антон титаническим усилием добрался до нас. Теперь он прижимал меня к полу, удерживая мою руку, чтобы не позволить сжать артефакт. Я чувствовала горячее пятно на его футболке. Антон испачкал кровью и меня, и мою одежду.

– Нет-нет, – бормотал он. – Нет!

У него было лицо человека, который попрощался с психическим здоровьем давным-давно. Гудвин попытался оттащить Антона, тот заметил его движение и с мастерством человека, который провел всю жизнь в драках, скупым и точным ударом врезал папе в челюсть.

– Да помогите мне! – простонал папа, сжимая щеку. – Держите его!

– Ты можешь нас… Спасти… Я в тебя верю, поверь и… Ты тоже. – Я чувствовала частое горячее дыхание Антона на своей щеке. – Борись, ну! Не уходи смиренно… в сумрак… вечной тьмы.

Я поняла: это какие-то стихи. Рифмы нет, но ритм есть. Во мне нарастало какое-то чувство, я не могла понять, плохое или хорошее, но на всякий случай попыталась его сдержать.

– Пусть тлеет… бесконечность… в яростном закате. Пылает гнев на то, как… гаснет смертный мир. – Антон безумно, коротко рассмеялся, глаза у него были как у сумасшедшего, и все равно от его голоса все во мне успокаивалось. – Сделай… что-нибудь… Пожалуйста.

Но что, что я могла сделать? Ладонь обожгло холодом – кто-то попытался сжать ее вокруг лошадки, я инстинктивно отдернула руку. Долго мы не продержимся, Антон еле остается в сознании, он весь горит.

– Я уже не она. – Губы произнесли слова прежде, чем я успела их осознать.

– Да что ж ты… Дурная такая, – выдохнул Антон, пытаясь отвоевать мою руку, которую держали двое. Каждое движение давалось ему с трудом. – Мне… наплевать.

– Разнимите их! – крикнул Вадик. – Заставьте ее сжать артефакт, вы чего? Антона беру на себя, он же рехнулся!

Вадик бросился к Антону и начал оттягивать его назад, на меня набросились Иван и незнакомая женщина в джинсах. Антон шипел от боли, кто-то с силой сжимал мои пальцы вокруг лошадки. Она синяя, но в детстве была розовой, да, точно, розовой, это же пони-принцесса. Я из последних сил вырвала руку из их хватки, стараясь ни в коем случае не разозлиться, а это, как я сейчас выяснила, плохо сочетается с понятием «борись».

Мой оцепеневший от шока мозг заработал снова, будто безумные глаза Антона, его прикосновения, стихи, кровь, размазанная по моей футболке, вернули меня к жизни. И я приняла решение – на сей раз с полной самоотдачей. Антон не прав, я ничего не могу, зря он так в меня верит. Я позволю им сделать, что они хотят. Но перед этим, всего на секунду… Если артефакт превратит меня в чурбан, который больше ничего уже по-настоящему не почувствует, то напоследок я хочу только одного, иначе никогда не узнаю, каково это: чувствовать все.

Свободной рукой я потянулась к Антону, ухватилась за его футболку и в отчаянном приступе решимости, на которую не считала себя способной, прижалась губами к его губам. Невозможно бояться и злиться, когда у тебя первый и последний поцелуй с человеком, который тебе нравится до дрожи в коленях, хоть вы и едва знакомы. А потом я сделаю то, что хочет отец, – ради всех.

Все эти мысли с ураганной скоростью проносились в моей голове, пока я висела на шее Антона и неуклюже, страстно прижималась губами к его губам, а несколько пар рук пытались отодрать нас друг от друга. Я сама нащупала лошадку, которую настойчиво пихали мне в руку, подняла выше, чтобы все видели: я держу ее, я не сопротивляюсь. На губах был привкус крови – наверное, Антон закусывал губы от боли, когда его ранили. В фильмах поцелуи куда аккуратнее и красивее, а наш был бестолковой отчаянной возней на полу: один участник поцелуя истекает кровью, вторая потеряла память, остальные пытаются растащить их в стороны. Но что-то внутри меня пело на одной торжествующей ноте: Антон притягивал меня ближе, будто я тоже нужна ему. Меня окатывало жаром от ужаса и чего-то необъяснимого, чего я никогда не испытывала. Поразительно – мои губы касаются рта другого человека, и это не отвратительно, наоборот. Вот теперь я была уверена: супер-Таня тоже его любила, не могло мое иссохшее пугливое сердце так возгореться на пустом месте – и в эту секунду я простила ее, бедолагу, которая потеряла все и исчезла навсегда. Поцелую его и за себя, и за нее. Все версии меня – это я.

Та тихая испуганная девчонка, которая вышла погулять во дворе тайком от отца. Та малышка, которая плакала на Витебском вокзале, а добрый мальчик поделился с ней конфетой. Всесильная супер-Таня, которая закрывала и открывала любые двери. И та, которая не помнила ничего о своем