Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 30

Взгляд барона при этом опустился. Но, поднявшись на ноги, он вскинул кубок, и служанка подала по одному Лаки, Батисту и мне. Глаза мои уплыли от её яремной вены к шуту, всё ещё разглядывавшему тот треклятый порез на пальце. Запах крови был сильнее аромата вина, и моя жажда вилась вверх по горлу, срываясь с губ низким, отчаянным рыком.

— Месдамы и месье, — воззвал барон. — Всемогущий Бог счёл нужным даровать мне семьдесят лет под небесами, и не все они были светлы. Но даже во тьме, милостью обещания Ангела Гавриила нашему предку, Леон ещё стоит маяком света. И в этот день моего святого позвольте поднять тост за вас! За тех, кто стоит, где другие преклонили колени! Кто сражается, где другие пали! Выпьем за Царя Царей, за Ангела Огня, но более всего — за вас, кто прожил бы один день львом, а не века агнцами!

Он вновь поднял чашу.

— Да здравствует Дом де Леон!

— Santé! — раздался крик.

Я осушил кубок одним глотком, в отчаянии желая залить ад в нутре. Лаклан вежливо пригубил баронский тост, но встревоженные его глаза теперь были прикованы ко мне. Он ещё месяцы назад догадался, что моя жажда усиливается, — грозная sangirè, что в конце концов заберёт и его. Но не думаю, что он осознавал, насколько всё плохо, до того мгновения, — увидеть, как меня едва не срывает с якоря от запаха нескольких капель крови в воздухе.

— Ты в порядке, брат? — спросил он.

Но глаза мои были прикованы к деду, когда он вновь сел. Старик не замечал моего взгляда, поднимая кубок к людям в толпе, провозглашая за своё здоровье и долгие лета. Но отчаяние теперь раскручивалось в моих жилах вместе с жаждой. Я знал, что мне повезёт дожить до следующего дня моего святого, не говоря уже о семидесятом, и времени на любезности у меня больше не было.

— Барон, — прошипел я. — Мой клинок. Поможешь ли ты нам в его починке?

Голос старика прозвучал холодно, пока он пригубливал вино.

— Мой горн пылает день и ночь, чтобы держать моих людей вооружёнными, а город — в безопасности, шевалье. С чего бы мне прерывать его работу ради тебя?

— Вся империя станет безопаснее, когда Фабьен Восс будет мёртв.

— Говорят, ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля.

Я схватил его за запястье, нутро в огне.

— Я намерен проверить эту теорию.

Тогда дед наконец встретил мой взгляд, выдернув руку из моего непрошеного прикосновения. Шарлотта напряглась, дюжина стражей потянулась к клинкам. Но одним жестом барон удержал их. Теперь он смотрел на меня в упор, и, хотя лицо его было изрезано возрастом, я готов был поклясться, что вижу в нём отблеск моей мамы. Спина его была пряма, невзирая на годы, и в железе его взгляда я увидел ту же свирепость и гордость, что она вложила в меня.

Я стиснул челюсть, отчаяние в шёпоте.

— Прошу, дедушка.

Барон посмотрел на серебряную печатку на моём пальце.

Вверх, мне в глаза.

И, медленно кивнув, дал свой ответ.

— Мой дом — твой, Габриэль.

VIII

ОГОНЬ ГОРНА

Меня разбудил запах, где-то в глубокой поре перед рассветом. Ландыш и кровь, мягкие, как дымок свечи, проползли мне в нутро и вонзили зубы. Но, когда я открыл глаза в той тихой ночи, нутро наполнилось маслянистым льдом.

Она стояла в изножье моей постели, тощая, как тростинка, безмолвная, как призраки. Кожа её была трупно-бледной, укрытой рваным платьем, тёмным, как новорождённая полночь. Лицо нежное, как у куклы, одна рука тянулась ко мне. Волосы чёрные, как у её мамы, глаза серые, как мои, широкие и прозрачные, устремлённые на меня, когда она прошептала слово, разбившее мне сердце.

— Папа́.

— Пейшенс.

— Я не вижу. Здесь темно, папа́. Так темно и так холодно.

— О боже…

— Почему ты меня не защитил? — Кровавые слёзы катились по её щекам, капая на половицы. — Ты обещал всегда меня защищать.

— Мне так жаль, малышка. Я пытался.

По коже моей застучало, мягкая барабанная дробь нарастала, и запах накатывал волнами. Слёзы её обратились в дождь, понял я, — дождь из крови, потоки багрянца теперь лились пеленой из тьмы наверху. Он окатил мою дочь насквозь, окатил и меня, гром сотрясал скрытые небеса. Пейшенс звала меня, как делала в детстве, плача в ночи, когда гром становился громче. Я пытался дотянуться до неё, продираясь по своей затопляемой постели, и песнь, которую я ей пел, отдавалась эхом под рёвом красной бури.

Усни, моя радость, усни, баю-бай,

Папа твой рядом — кошмары прощай.

Не бойся чудовищ, не бойся н—

Тёмный силуэт навис позади неё, поднявшись меж дождевых капель. Я увидел фарфоровую улыбку, длинный красный плащ, волосы цвета полуночной синевы. Я крикнул в предостережении, когда Селин сдвинула в сторону свою маску, явив жуткие черты под ней. Кожа на нижней половине её лица и горле была содрана, челюсть — голая кость, рот полон бритвенных зубов.

— Селин, нет!

Сестра прижала ладони к плечам моей дочери, мёртвые глаза прикованы к моим, и зашипела со всей ненавистью преисподней.

— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.

Я закричал, когда она раскрыла рот, и клыки те были нескончаемым множеством, заполнившим весь мой горизонт. Но тут горло Селин вздулось, челюсть растянулась, мёртвые глаза распахнулись. И из тёмной бездны той ужасной пасти выскользнул змей, длинный, красный и гладкий, чешуя сверкала, как рубины, а глаза горящего пламени были устремлены на мои.

— ГАБРИЭЛЬ, — прошептал он.

— ГАБРИЭЛЬ.

— Подъём и сияй, шевалье!

Голос вырвал меня из тьмы, занавеси моего будуара отдёрнулись, впуская сквозь окна полосу кровавого света. Тусклое солнце мертводня доковыляло высоко над горизонтом, силуэт обрисовался на его фоне, тёмные косы и бледная кожа, и на миг мне почудилось, что я притащил сестру обратно через завесу сна.

— Идём, соня. Весь город ждёт.

Я нахмурился, сердце громыхало, пока кошмар таял, и я понял, кто эта женщина.

Мадемуазель Одетта…

— Светлой зари, шевалье. — Служанка усмехнулась. — Хотя рассвет, боюсь, давно миновал.

Я вдавил костяшки в глаза, веля жутким остаткам того сна сгинуть. Проведя дрожащей рукой по волосам, я оглядел