Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 29

— Спаситель Нордлунда! — провозгласил он. — Покуда вороны не обглодали его кости. Освободитель Трюрбале! Покуда серебряные святые не сожгли его дотла. Похититель имён и нарушитель клятв, уездок королев фей, растлитель монашек и сын ма…

— Довольно, Каспьен.

Заговорил барон, и тёмно-серые глаза его теперь устремились на шута. Голос его был глубок, как океаны, и то малое движение, что было в зале, сменилось неподвижностью — всё, кроме, разумеется, того дурня на шаре, что всё жонглировал, кланяясь.

— Мой барон. — Водянисто-голубые глаза обратились ко мне, накрашенные губы скривились. — Шевалье.

Я с миг хмурился, грезя, как упрятал бы эти кинжалы в ножны в форме идиота. Но, вспомнив, где я, обернулся обратно к хозяину.

Понятия не имею, чего я ожидал. Когда я был мальчишкой, мой дедушка был фигурой далёкой ненависти — злым старым псом, что отнял у моей мамы право рождения и обокрал моё собственное. С годами, когда я вырос, моя ненависть остыла, затвердев из ярости в презрение. Я и сам стал отцом за те годы и мог не более вообразить, как поворачиваюсь спиной к своему дитяти, чем как вырезаю собственное сердце из груди. Но, по правде, я полагал этого человека давно мёртвым. Горьким, надломленным старым скелетом, что умер в одиночестве, кляня гордыню, что велела ему вышвырнуть единственную дочь на холод.

Но, хотя человек предо мной и был стар, мешком костей он не был. Жеррар де Леон выглядел таким же высоким, как я, и, без сомнения, столь же широким в молодости. Длинные его волосы выцвели из чёрного в седой, но всё ещё были густы, невзирая на годы. Руки его были в морщинах, но не дрожали, когда он поднял ко мне кубок, и глаза того же оттенка, что у моей мамы, блестели над краем.

— Светлой зари, шевалье. Шлю тебе и твоим радушный приём в моём доме.

— Доброго утра, барон. — Я поклонился, отвечая на его учтивость. — Благодарим за гостеприимство и шлём наилучшие пожелания в этот день твоего святого.

— Merci.

Взгляд деда блуждал по моим спутникам мгновение, прежде чем вернуться ко мне. В отличие от всех прочих в зале, Жеррар не носил маски — словно был выше игры, в которую велел играть другим. По слову шута менестрели завели новую песнь, и нрав мой вспыхнул, когда я понял, что мелодия, которую он заказал, — «Лев среди листвы». Но, хотя менестрели и ринулись в похабную балладу с упоением, добрая половина зала теперь внимательно слушала, а другая половина, без сомнения, кляла, что сидит слишком далеко, чтоб расслышать.

— Мне сказали, ты пришёл к моей двери по неотложному делу державы?

— Нам нужен твой горн, добрый барон. La Forge de San Javon.

Один медленный взмах век.

— Мой горн.

— Мой клинок, Пьющая Пепел, повреждён. Брат мой Батист верит, что сможет починить её, но звёздную сталь можно ковать лишь пламенем непревзойдённого жара. И боюсь, лишь клинок из звёздной стали сгодится в грядущей охоте.

— Охоте, говоришь.

Я кивнул, набрал полную грудь воздуха.

— Я намерен сразить Фабьена Восса.

Ропот прошёл по бальному залу, точно волна по штормящему морю. При упоминании того грозного имени епископ осенил себя колесом, менестрели вновь смолкли, а тот шут наконец застыл, и ножи попадали на пол, пока он таращился.

— Вечный Король. — Дед погладил подбородок в звенящей тишине. — Если судить о человеке по тому, каких он выбирает врагов, ты и впрямь человек достойный.

Я набрал воздуху для ответа, но горло вместо того сжалось. Нутро вывернуло вбок, пламя рвануло вверх к громыхающему сердцу. Я понял, что, роняя ножи, тот болтливый болван порезал палец, и кровь теперь ярко выступила на коже. Шут надул губы, глядя на неё, сжимая большим пальцем, пока на кончике пальца не набухла яркая жемчужина багрянца. Я уставился, рот наполнился слюной, зверь во мне забился о прутья своей клетки. Казалось, прошла земная вечность, все звёзды на небе выгорели, как свечи, прежде чем этот мелкий засранец наконец сунул палец в рот, чтобы дочиста его обсосать.

— …Шевалье?

Я обернулся обратно к деду, заговорив тихо, чтобы скрыть клыки в дёснах.

— Я не притязаю на достоинство, барон. Но в делах истребления нежити я своё дело знаю.

— И всё же моя внучка сообщает, что одну такую ты привёл к моей двери?

Я ощутил во рту прах, сглотнул пепел. Я всё ещё чуял ту кровь, красную, яркую и…

— Мой брат по мечу, Аарон. Б-бывший угодник-среброносец, обращённый всего несколько месяцев назад. Тьма заявила на него права, но он ещё не пал ей. Я ручаюсь за его поведение собственной жизнью.

Шарлотта усмехнулась при этих словах, обменявшись тёмным взглядом с епископом. Барон посмотрел на Лаклана, на Батиста, обратно на меня, и, хотя лица его не скрывала маска, всё же казалось, он носит её. Я снова подумал о маме, о ярости, что, верно, пылала в сердце этого человека, когда он швырнул её прочь от своего очага — беременную ублюдком, которого впоследствии будут воспевать в каждой таверне от Веллены до Ашеве, прежде чем он втащит их имя в позор.

Он держал меня за горло, и мы оба это знали. Если хоть что-то от той старой злобы осталось…

— Ты вполне здоров? — спросил он.

— Я… Выпить было бы весьма кстати, барон.

— Прости меня. Я никудышный хозяин. Да и время тостов, полагаю.

Дед щёлкнул пальцами. Та служанка, что встретила нас у двери, шагнула вперёд, платье струилось, точно жидкий сапфир, золотой поднос на руке. Затейливые кубки и бутылка зелёного стекла были поставлены перед дедом с безупречной выдержкой. Барон вынул из-за пояса прекрасный клинок, надломив бледную восковую печать на горлышке бутылки, и глядел на льва, нарисованного на выцветшей наклейке, с тоскливой улыбкой.

— Габриэла заложила это двадцать лет назад. Упокой Господь её душу.

— …Габриэла?

— Моя дорогая жена. Твоя бабушка. — Барон наполнил кубки, и тёмные глаза встретили мой, пока аромат вина целовал окровавленный воздух. — Мама твоя не рассказывала тебе о ней?

— Прости. Но мама нечасто говорила об этом