Обольстительное пламя - Эйдзи Нацубара Страница 3

– Но так больше и не женился. Может, с женщиной стало бы куда лучше. Чудак, – пробурчала Рури, и Антоку внимательно на нее посмотрел.

– Не женился… Да, возможно, твоя жизнь сложилась бы совершенно иначе.

Девушка и без слов поняла, что он хочет сказать, и ответила старому священнику таким же пристальным взглядом. На лице Антоку отразилась забота.

Соэмон не женился, но у него был сын – тот самый прославившийся на весь Эдо оннагата Сонодзё. Парень всей душой ненавидел взявшуюся ниоткуда сестру. Задирал ее при любом удобном случае и получал за это от отца, однако с каждой взбучкой ненависть его только росла. Их отношения с Соэмоном разладились из-за Рури. Девочка же совершенно не представляла, чем так перед ним провинилась.

Сонодзё был старше сестры на пять лет и уже успел выйти на сцену. Перед зрителями он представал в виде даже более пленительной девушки, чем настоящие красавицы. Рури не переносила брата за бесконечные нападки, но с жадностью самого преданного поклонника пожирала глазами каждое его прекрасное движение.

Соэмона не стало, когда приемной дочери исполнилось пятнадцать. Безвременную гибель на него навлекла чрезмерная страсть к возлияниям. Подкараулив, когда сестра будет биться в припадке от безудержного горя, Сонодзё оглушил ее и погрузил в сундук.

В себя девушка пришла уже на кухне в «Куроба-я». Сонодзё воспользовался смертью отца, чтобы навсегда избавиться от проблемной сестрицы, и продал ее в Ёсивару.

– Я давно и думать забыла… – поджав губы, фыркнула Рури.

– Это я к тому, что, будь в доме женская рука, эта грубиянка, вся в отца, глядишь, исправилась бы.

– Чего? – Рури одарила старика гримасой демоницы хання[9], а тот только просиял. – Сами посудите: ну разве неотесанная, как ее отец, девушка способна стать ойран?

– Ах, что за скромница! Да ведь ты еще в «Цубаки-дза» умела не только норов показать, но и грациозную ойран изобразить!

– Опять ваши неуемные колкости…

Рури смерила его многозначительным взглядом, но старого монаха ничуть не напугала. Он с давних пор держал себя совсем не так, как пристало бы человеку его сана. Прежде настоятель постоянно наведывался в «Цубаки-дза», чтобы повидаться с Соэмоном. Эти двое отлично спелись, и девочке нередко приходилось прямо в зал подносить дорогому гостю саке. Лишь позже она узнала, что монахам, оказывается, пить не пристало.

Ойран доверила ему уход за могилой Цукасы потому, что не сомневалась в этом пройдохе, неуловимо напоминавшем покойного отчима. Оказавшись в Ёсиваре, она растеряла всех прежних знакомых, но только не Антоку, который долгое время утешал Рури. Он не пытался выяснить, что случилось между ней и Сонодзё и каково живется в квартале удовольствий, и за это девушка питала к нему благодарность.

– Вот что лучше мне расскажи: у вас там все вверх дном из-за побега Ханаоги-ойран, одной из Четырех благороднейших?

– А вы-то откуда знаете? – еще вкрадчивее поинтересовалась Рури, прекрасно зная, что священникам через главные ворота Ёсивары вход заказан.

Четырьмя благороднейшими издревле называли композицию из благородных растений: сливы, хризантемы, бамбука и орхидеи. В двух больших домах, «Оги-я» и «Тама-я», и в наиболее процветающих средних, «Тёдзи-я» и «Мацуба-я», с детства взлелеивали четырех ойран, которые в будущем несли на своих плечах всю славу Ёсивары. Их-то знатоки чувственных удовольствий и уподобили благородному сочетанию. Ханаоги из «Оги-я», Ханамурасаки из «Тама-я», Хинадзуру из «Тёдзи-я», Сэгава из «Мацуба-я» – четыре лучших цветка Ёсивары, и с ними пятая, Рури. Именно им выпала честь выступить парадом в сиромуку на минувший Хассаку[10].

– Я-то что? О побеге в листовках писали! – невозмутимо возразил Антоку. – С месяц тому назад!

Рури припомнила, что ей доводилось слышать от знакомых:

– Да. В покоях госпожи Ханаоги мертвым обнаружили ее гостя. В опочивальне царил страшный беспорядок, и все решили, что влюбленные задумали вместе уйти из жизни, но ойран не удалось покончить с собой, и она, растерявшись, бежала.

– Да только ее не просто след простыл: никто даже не понял, как ей удалось улизнуть. Преследователи уже с ног сбились!

Рури не стала поддевать старика, мол, он чересчур осведомлен. Пока жила в «Цубаки-дза», она успела не единожды застукать почтенного монаха отправляющимся в ночные похождения вместе с Соэмоном.

– Что ж, меня другие дома в свои дела не посвящают, и Ханаоги я почти не знала, так что больше вам ничем помочь не могу.

За время разговора по надгробию вскарабкалась божья коровка, и Рури молча изучала выпуклого жучка. Не поддаваясь порывам весеннего ветра, божья коровка добралась до самой верхушки камня. Там же она, казалось, о чем-то задумалась. Затем решилась, распахнула алые половинки панциря и улетела к солнцу.

Рури подняла голову и вдохнула полной грудью чистый воздух.

– Пожалуй, мне пора.

– Не торопись так. Заходи в храм, чаю налью. У меня твои любимые мандзю[11] припасены!

Видимо, Антоку все еще видел в Рури прежнюю малышку.

– Благодарю за внимание, не стоит. Боюсь, задержусь еще немного – и меня распорядительница хватится, – с безразличным лицом отозвалась девушка, забрала ведерко, принесенное на могилу, и откланялась.

– Очень жаль. Тогда хоть передавай привет Дзёкити!

– Почтенный Антоку, вы ведь приходились ему наставником? Уж поздороваться с бывшим учеником извольте сами.

Дзёкити был одним из напарников Рури в «Кокууне». Прежде он служил в храме Дзикёдзи, но четыре года назад покинул святую обитель. Отчего – никто не знал.

– Гм-м, пожалуй. Ради ойран и в Ёсивару заглянуть всегда приятно. Что ж, надо наведаться на склон Эмондзака[12], позаимствовать там широкополую амигасу![13] Хо-хо…

– Невоздержанный ты святоша! – закатив глаза, усмехнулась Рури. – Поверить не могу, что у нашего прилежного Дзё был такой наставник. Перенял бы он от тебя хоть толику характера, ему бы стало намного легче жить!

– Не говори так. Не каждый ученик выдержит испытание негодным учителем! – отчего-то грустно улыбнулся Антоку. Его лицо лучилось не по годам. – О, взгляни! Весной такое ласковое, такое теплое солнце! Это благословенный свет, пробуждающий новую жизнь. Глядишь, эдак и на моей лысой башке волосы проклюнутся. Вот тогда никто мне в воротах Ёсивары и слова не скажет!

– Как? Вы разве не бреете голову? – поразилась Рури, во все глаза глядя, как старик чешет блестящую макушку.

Все выше поднималось солнце, и двор обветшалого храма заливало живое сияние. Эдо наполнялся голосами просыпающихся горожан, запахами с кухонь – напоенный свежим утренним воздухом город пробуждался.

По опустевшему кладбищу пронесся порыв ветра. Он сорвал один из цветов с