Обольстительное пламя - Эйдзи Нацубара Страница 2

Девушка со вздохом покачала головой.

– Они все работают в окрестных лавках. У нас тут что ни утро – щебет и веселье.

Какое-то время монах и девушка молча смотрели на маленькое надгробье.

– Спасибо вам еще раз большое, что поддерживаете тут такую чистоту.

– Что ты, голубушка! Ты нашей обители жертвуешь побольше иных прихожан, это я тебя благодарить должен. Уверен, и госпожа Цукаса с удовольствием любуется свежими цветами, – улыбнулся Антоку, поглядывая на подношение.

Увы, от его ответа Рури только потупила взор:

– Теперь-то я для нее больше ничего сделать не в силах.

Зашелестела на ветру листва. Девушка поплотнее укуталась в лиловый окосо-дзукин.

– Почтенный Антоку, я слышала, в прошлом месяце «Марухата-я» закрылись.

– Да? Ну, Саитиро был у них единственным наследником. Как без него вести дела? Тебе, ойран, о них жалеть нечего.

Вместо ответа Рури молча смежила веки. Для всего света она была ойран, куртизанкой высочайшего класса, но за фасадом скрывалась глава тайной организации борцов с адскими исчадиями, «Кокуун».

Демоны обладали про́клятой силой, отнимающей жизни. В городе «Кокуун», боровшихся с этой напастью, почитали за героев. Помимо Рури, в отряде состояли четверо мужчин-помощников, и сама она владела зачарованным клинком Хираем, способным сразить демона. Девушка блистательно справлялась с обеими ролями – и воительницы «Кокууна», и куртизанки в Ёсиваре… прежде.

В прошлый хадзуки[7] на традиционном параде в белых кимоно сиромуку она вынужденно сразилась с бывшей подругой по веселому дому, Цукасой, обратившейся демоницей. В свое время та не пожалела сил, чтобы сблизиться с одинокой волчицей Рури, и битва совершенно истощила ойран. Три месяца она провела в забытьи, а проснувшись, узнала о тайне собственных необычайных способностей.

Оказалось, она перерождение царя драконов Сорю, обладателя мощи, которую человек не способен даже постичь. В сердце же ее запечатан еще один драконий царь – Хирай. Именно в его честь получил свое имя зачарованный клинок, которым орудовала истребительница зла.

В стародавние времена на свете жили три великих дракона – Кайэн, Сорю и Хирай. Из них последний обладал злыми силами и сеял разрушения. Драконы вступили в смертельный поединок, и Кайэн пал, а его душа переселилась в тельце кошки. Один муж прислушался к мудрым словам погибшего дракона, выступил плечом к плечу с Сорю и запечатал изможденного Хирая в клинок. Жизнь его соратника в бою тоже подошла к концу.

Спустя долгие годы в роду того воина появилась на свет девочка с душой Сорю. Ею как раз и была Рури. Несложно догадаться, что Хирая заключил в клинок ее далекий предок, и в селении, где он жил, поколениями стерегли печать… Увы, когда девочке исполнилось пять лет, по неведомой причине сущность Хирая раскололась на две части, одна из которых осталась в мече, вторая же угнездилась внутри Рури.

Узнав о своей истинной природе, девушка тем не менее так и не вспомнила, как в ней оказался Хирай. Не узнала и что сталось с ее родом. Терзаемая раскаянием в убийстве Цукасы, она чуть было не бросила навек демоноборчество. Без преданных товарищей из «Кокууна» Рури бы, верно, уж никогда не оправилась.

Антоку обратился к отвернувшейся девушке, спрятавшей лицо за платком:

– Ты все та же: капризная и упрямая, но ранимая и чувствительная. Поэтому-то к тебе люди и тянутся. Своим удивительным очарованием ты как две капли похожа на него… на Со.

Настоятель издавна дружил с приемным отцом Рури, Соэмоном.

– Сдается мне, вы так говорите не без ехидцы.

Она обиженно поджала губы. Тот в свой черед беззаботно рассмеялся.

Когда-то пятилетнюю девочку чуть ли не при смерти принесло водами реки Оокавы. Ее подобрал и принял в семью хозяин театра «Цубаки-дза», Соэмон. Рури уже тогда позабыла все, что с ней приключилось. Не по-детски угрюмую и печальную сиротку актер воспитал как собственную дочь. Поначалу девочка всех дичилась, но Соэмона ее мрачный нрав не отпугнул.

Он был человеком широкой души. Его ничуть не беспокоило, что Рури, возможно, никогда не вспомнит, откуда взялась, и он только смеялся, какие все это мелочи. Соэмон заставлял приемную дочь есть досыта и хорошенько намывал. Трещал без умолку о любимом саке и блюдах, о подругах сердца, торгующих любовью, и забивал голову юной воспитанницы всякой чепухой, даже когда она, казалось, и не слушала вовсе. И если поначалу малютка дрожала от страха за себя, оттого что она приемыш без роду и племени, то постепенно раскрыла сердечко перед великодушным Соэмоном и даже научилась огрызаться, когда он совсем забывал меру за болтовней.

– Ох и огорчаете вы меня, почтенный Антоку: чтобы я – и вылитая копия моего папаши, великовозрастного ребенка? Впрочем, спасибо ему за то, что приютил непонятную девчонку, да и как актера я его… – Рури замялась на мгновение, – не то чтобы совсем не уважала.

Очутившись на сцене, Соэмон невообразимо менялся и блистал – не зря говорили, что основанный им «Цубаки-дза» прославился на весь Эдо. Рури многое раздражало в приемном отце, но она искренне восхищалась игрой этого знаменитого татияку[8].

– Хо-хо, к чему смущаться своих чувств? Уж на что ты людей не жалуешь, к Соэмону-то явно питала привязанность!

Рури зыркнула на веселого старика.

– Зря вы так обо мне. Это не я людей не жалую, а они меня.

С самых первых дней детства девочка ясно видела нечисть и призраков. Увы, в столь же нежном возрасте юное сердце осознало, что такое зрение обычным людям не дано. У нее не появилось друзей, она никогда не играла на улице, только забивалась вглубь «Цубаки-дза». Тоску же ее разгоняли ежедневные репетиции Соэмона.

Каждое свободное мгновение приемный отец тратил на то, чтобы рассказать девочке о пьесах и чувствах героев. Этим дело не ограничивалось: он давал ей читать всевозможные книги, начиная с девятитомного конфуцианского канона, и вкладывал в ее голову основы актерского мастерства – верно, хотел поделиться любимым искусством. И Рури оказалась куда более способной ученицей, чем он смел чаять, а всякое знание впитывала, как губка.

Когда девочка взглянула на театральные подмостки с высоты прочитанного, увидела все действо под совершенно иным углом. Соэмон умел даже без слов, а лишь выражением лица и композицией на сцене выразить чувства своего персонажа. Казалось даже, будто вымысел стал явью. Рури очень увлеклась работой отчима.

– Выдающийся был актер, – мечтательно проговорил Антоку, вспоминая друга. Он тоже преданно почитал его искусство. – Такой оболтус, но удивительно точно чувствовал душу персонажа. Невероятный человек.

Рури еле заметно улыбнулась.