Рассказы 21. Иная свобода - Владимир Румянцев Страница 27

С усилием приподняла голову, сощурилась, привыкая к свету. Около моих ног на краешке скамейки, обхватив себя руками, сидел рыжий мальчик в клетчатой рубашке. На вид лет десять-одиннадцать, смешные оттопыренные уши. Был бы красивый даже, если бы не приплюснутый нос – словно на него надавили пальцем, а он так и остался. Я бы такого носа дико стеснялась… раньше. Теперь я слишком стара для подобной ерунды, мне двадцать четыре. Да и перед кем мне стыдиться? Моим мальчикам все равно, как я выгляжу.

– Гекатик, поздоровайся с тетей! – раздался откуда-то сзади ехидный, чуть визгливый голос старика.

Эти уменьшительно-ласкательные… Если бы я была парнем десяти-одиннадцати лет, я бы посчитала это оскорблением. Гекатик вспыхнул:

– Я не Гекатик, я Гекатей!

Затылком почувствовала, как доволен старикан. Он появилсяся в круге света, подошел к несчастному парню, сунул ему стакан.

– Чего тушуешься, ты же пацан! Смотри, какая барышня! Вот, опрокинь для куражу.

Надо же, Гекатей. Смешно. Лет десять назад действительно в моду вошли греческие имена, что бы это ни значило. Как вошли, так и вышли. Но парню прилететь успело. Бедолага. Вот даже злыдень-дед оттаптывается.

Между тем Гекатик, красный, как батон клубничного хлеба, мялся, не зная, что делать со стаканом: нюхал вонючее пойло и морщился, отодвигал; потом, решившись, поднес ко рту. Но тут я приподнялась, протянула руку, отобрала у него стакан и решительно выплеснула содержимое на землю.

Парень захлопал ресницами, не зная, куда девать глаза и руки.

– Давай я буду звать тебя «Гек»? – спросила, чтобы он перестал мельтешить. – Кстати, меня зовут Ада.

– А я Сухожила! – встрял старикан. – Так и зовите. Это фамилия. А имя свое я вам не скажу. Не люблю его.

Я игнорирую его. Этот дед Сухожила начал меня раздражать.

– Можно звать тебя Геком? – повторила я свой вопрос.

Он поднял на меня взгляд, сразу же отвернулся и еле заметно кивнул.

– Скажи, Гек, за что тебя обнулили?

– За хрущёвки.

Этого слова я не знаю, но признаваться в этом не спешу. Надеюсь, Гек сейчас сам расскажет.

– Это дома такие. Их строили в Советском Союзе.

– В Советском Союзе? – Мне стало интересно. У меня в коллекции было не менее десяти мальчиков из этой страны. Про одного я даже не успела ничего узнать. Без волос, с бородкой, очень умный взгляд. В. И. Ленин.

– Да, во второй половине двадцатого века прошлой эры.

– До Светосферы?

Гек кивнул.

Я открыла рот, чтобы спросить про Ленина, но снова влез дед.

– Ты, Гекатик, нам головы не морочь! Хрущёвки-грущёвки! Я новости до последнего не пропускал. И на память не жалуюсь. Твое лицо я на экране видел. Это ведь ты Гекатей Соколов? Тебя застукали за установкой камер в туалетах? Вот за что тебя и обнулили! А не за какие-то «грущевки»!

– Неправда! – выкрикнул Гек. – Не ставил я их в туалетах! Я в квартирах ставил.

– Я и говорю, в туалетах квартир, – глумился Сухожила, – в сортирах квартир.

Села рядом с несчастным парнем, положила ему руку на плечо. Наверное, я была бы отличной матерью.

Нет, не была бы. Парень скинул мою руку, вскочил и отбежал.

– Вы ничего не понимаете! Никто! Что мне ваши туалеты?! Я хотел узнать, почему люди имеют значение!

Недоуменно переглянулись с Сухожилой. Наше непонимание беспредельно. Мне показалось, у Гека вздрагивают плечи. Он говорил с перерывом, словно задыхаясь:

– Просто я вижу, что люди имеют значение, а я нет… Я не важен, а они важны. Даже если не делают ничего такого, даже если котят не спасают. Сами по себе! И я не понимаю, что у них такого есть, чего нет у меня!.. А я хочу знать!

– И зачем тебе знать? – проскрипел Сухожила.

– Потому что я тоже хочу иметь значение!.. Но не знаю, где взять! Я думал, может люди у себя дома что-то такое делают, как-то по-особенному живут. Да, я ставил камеры – в гостиных, на кухнях, в кабинетах. Но не в туалетах! Не в туалетах!

– И ты понял? – спросила я. – Понял, что делает людей важными?

– Нет, – тихо и грустно сказал Гек, – не понял. Но я и не успел ничего толком увидеть. Меня очень быстро поймали.

– Потому что надо было в туалетах ставить, – съязвил дед Сухожила, – может, там и происходит самое важное.

Я набираю воздуха в грудь, чтобы высказать отвратительному деду все, что я о нем думаю, но он качает головой и продолжает серьезно и грустно:

– На самом деле никто не важен. Все одно, рано или поздно выпинают в резервацию.

– Все важны! – возразила я. – Все имеют значение.

– Я знаю. Все, кроме меня, – вздохнул Гек. – А я тоже хочу быть важным.

Все время, пока мы вели этот странный диалог, Сухожила ковырялся в рюкзаке, отвернувшись от нас. Свои реплики он кидал через спину, не оборачиваясь. Когда он закончил и повернулся к нам, в каждой руке у него было по белой эмалированной кружке.

– На, хлебни чаю. – Он чуть ли не силком вложил кружку в руки Гека, – а то холодает. Зимние ночи морозные, а когда придет поезд – никто не знает. И помни, малец, я не пою чаем неважных людей!

* * *

Мы сидели на скамейке и прихлебывали из кружек. Я обожгла губу, но горячий чай так был уместен, так вкусен, что я перестала злиться на Сухожилу. В конце концов, у него сейчас тоже не лучшие времена.

Репродукторы молчат, вряд ли поезд подадут до утра. И я не хочу, чтобы оно наступало. Пусть эта холодная ночь не кончается. Возможно, я последний раз говорю с живыми людьми. И я трясу Гека, из которого каждое слово надо выбивать, – что за хрущевки, и как такой, в общем-то, маленький мальчик лишился всех очков.

Речь Гека бессвязна, но я настойчива. Мало-помалу у меня в голове сложилась картинка. Похоже, Гек – не просто умный мальчик, а, как говорится, маленький гений. В девять лет он экстерном сдал школьные экзамены, после чего был принят в Институт истории архитектуры. Учился он легко, но отношения с товарищами у него не задались из-за разницы в возрасте. Сам Гек не сомневался, что причина в том, что «он не важен». Как и почему эта мысль засела у него в голове – загадка. Гек каждый раз произносил эти слова, словно последнюю истину. А вопрос «почему» приводил его в недоумение. «Я же чувствую!».

Первый год учебы