Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 26

Леон Рудский на другом конце стола молча катает по стойке стакан. Все уже напились, невнятно рассказывают пошлые анекдоты и истории то ли о творческих победах, то ли о любовных похождениях. Рудский не в настроении, он топит вечер в пене седьмого стаута, после которого едва стоит на ногах.

В мельтешащем калейдоскопе людей и мебели Леон, роняя стулья, выбирается из бара, пытается закурить и видит через дорогу от «Лихолетья» дверь среди сухих темно-серых бревен. Дверь открывается, и он шагает по улице, как сомнамбула, заходит внутрь…

Тот же Голос произносит:

– Премия «Дух Эпохи». О тебе будут говорить: «Тот самый Леон Рудский». Следующий шаг к хрестоматиям и бессмертным эпитафиям. Шаг к крыльям вечности. Если ты уберешь с пути Гвоздева.

Леонид Рудский, маленький завистливый пьяный человечек, хватается за витрину, чтобы не упасть, вытирает перчаткой слезы.

– Я хочу, – говорит он (говорю я!). – Забирай его.

Через неделю то, что осталось от Гвоздева, похоронят в закрытом гробу. Девятый этаж, предсмертное четверостишие. Новая бутылочка за портьерой.

Маша рыдает, укутавшись в черное. Я ежусь в черном костюме, который совершенно не привык носить. Смотрю пустыми глазами, как падают комья земли на ящик, в котором навсегда остался мой друг. На душе скрежет лопат, а я совершенно не помню, что сам продал Германа зловещему джинну из мрачной избушки.

Зеркало вновь затуманилось, Палеев пружинящей походкой конферансье прошествовал к витрине. Постучал по стеклу у лица Маши, потом у бороды Сэра. Развернулся, обнажая рыхлые желтые зубы.

– Твой последний выбор перед финальной ступенью. Твой новый сборник побьет все рекорды. Ты станешь живым классиком. Впереди много стихов, мировая известность… Нобелевский лауреат Леон Рудский – что думаешь?

Я думал об отце, думал о десятках детей, замученных, чтобы дать мне место в сборниках. Мерещилось: по ладоням стекает чужая кровь, чешутся кончики пальцев, вспыхивают в зеркале искаженные лица детей. Как далеко я зашел…

– Давай, серебряная ложечка, решай. Кого из них ты убьешь?

За голубоватым стеклом распластались фигуры друзей, точно распятые. На краешке сознания билась смутная догадка. Я вспомнил свои малодушные мысли о том, что Герман пишет лучше меня. А теперь Мания имеет все шансы стать первой из лучших, обойдя меня своими лазуритовыми драконами и балладами о космических скитальцах…

– Выбери, кто из них будет жить.

Или Сэр? Он уже сделал свое дело. «Крылья Вечности» будут жить и без него, флаг подхватят новые дельцы, и после мирового успеха, может, они будут у меня на поводу.

Я пытался отогнать дурную мысль, но ее тут же перебила спасительная: нельзя же предавать всех поэтов подряд. Их так вообще не останется. Гвоздев стал звездой, а у Маши все впереди; если «Крылья» перейдут под мою протекцию, я помогу ей…

Нет!

– Я хочу остановить это все. Аннулировать сделку.

Палеев коротко хохотнул.

– Аннулировать сделку нельзя. У тебя тридцать секунд, или я брошу монетку.

Дьявол.

Затикали секунды. Кровь шумела в ушах. Последний взнос, игра на повышение: жизнь гения, сделавшего имя мне и Гвоздеву? Или жизнь сказочницы с настоящим, врожденным талантом, не купленным у сатаны? Ведь я не могу вернуть все, как было, нужно выбирать…

– Пятнадцать секунд.

Стоп. У меня же была мысль. Смутная мысль другого выхода. Как сделал Сэр, когда нашел альтернативу… Думай, думай, думай! Я вытер холодный пот с ладоней о штаны, пытаясь вспомнить, какой был выход. Эта догадка, только что…

– Пять секунд.

Когда я об этом думал? Когда он говорил о детях, нет, позже. Когда я вспомнил премию… Точно!

Та смутная мысль наконец пробила броню из испуга и малодушия. Идея ударила молнией, вспыхнула в голове. Аннулировать сделку нельзя, но…

– Время вышло. Орел или решка? – Палеев достал из кармана тусклую желтоватую десятку.

– Я хочу заключить новую сделку.

Тишина. Значит, это не запрещено.

– Я плачу талантом за их жизни.

Снова тишина.

Наконец Палеев взорвался хохотом. Он бился в истерике, прислонившись к витрине.

– Хочешь пустить все по ветру? Ну-ну, тупое твое благородство. Не выделывайся, ложечка. Серьезно хочешь, чтобы твой батя, друг и все эти дети умерли зря?

– Нет. – Я стиснул зубы. – Нет, они умирали не зря. Делай, что говорят. Забирай!

– Это даже лучше, чем я мог себе представить!

Грудь прострелило. Я заорал от боли. Невидимая рука вытащила между ребер что-то бесплотное, оно утекло с тихим шелестом. Мне представилось, как блестящую ленту аккуратно укладывают во флакон и она растворяется, плещется внутри, переливаясь и сверкая.

Злая, сосущая пустота в груди выпила из меня все силы. Сердце болело. Новый шрам, новая боль, старые ошибки. Я сполз по витрине, хватая воздух ртом и держась за грудь. Меня сотрясали бессмысленные глупые рыдания. Я слишком много натворил, но… смог остановиться. Наконец-то смог.

Палеев недоуменно смотрел на возникший в руках маленький серебристый пузырек. Потом улыбнулся мне и подмигнул. Он увидел, как я страдаю. Магазин отпустил его. Он был счастлив. А я с облегчением глядел, как рассыпается ледяное стекло и оттаивают фигуры Маши и Сэра. Испуг и облегчение смешались на их лицах. Я сдерживал бьющую меня дрожь. Когда-нибудь я расскажу им все.

Маленький завистливый Леон ушел, остался свежим шрамом на моем прошлом. А я – я знал, что буду делать теперь.

* * *

На премии «Дух Эпохи» год спустя было не просто яблоку негде упасть – изюм некуда просыпать. Свободной оставалась лишь красная дорожка, ведущая к сцене, – по ней шли один за другим поэты, чьи имена называл прилизанный ведущий с манерными ужимками.

– Мария Багаева! – наконец вызвал он.

Она вспорхнула на сцену – легкая, стройная. Без фенечек, замаскированная под настоящую леди вечерним платьем аметистового оттенка. Прошла на каблуках, приковывая взгляды, и приняла из моих рук золотое перо с жемчугом на подставке. Щурясь от софитов и вспышек фотоаппаратов, улыбнулась мне, пожала руку.

Я передал микрофон. И пока Маша говорила речь, я думал. Думал о том, какой путь мы прошли и кем стали теперь.

– Я хочу сказать спасибо всем, кто читает и поддерживает меня. Ведь мы все – родом из детства. Все сказочные миры из моих стихов я не создаю, как многие говорят. Я только записываю…

Эти люди видят, как закатывается одно едва взлетевшее