Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 25

– И знаешь, я тогда поступил умнее всех вас. Таланты, поэты, издатели – тьфу! И надо же вам во всем этом копаться… – Данька скривился, будто откусил червивое яблоко. – Там, за портьерой, были не только таланты. Там были бутылки со счастьем. С тем счастьем, что продавали идиоты вроде твоего Сэра. Я купил одну бутылочку еще в детстве. Мне его очень не хватало, пока я рос в семье алкашей.

– И как? Стал счастлив?

– Не поверишь, но да. – Палеев присел на край одной из витрин. – Счастье – оно ведь не в том, чтобы иметь многое. А в том, чтобы хотеть малого.

Я вспомнил, как он стыдливо укрывал курткой батю, уснувшего в подъезде. Как орала на весь двор его мать, когда он возвращался домой поздно – а он почти всегда возвращался поздно, еще бы.

Посмотрел на Даньку. Заросший, нечесаный, болезненного вида мужичонка, вечно пьяный и в истрепанной кожанке. Похожий на собственного отца. Счастлив?

– Тоже мне, буддист-алкоголик, – буркнул я. – И чем ты заплатил?

– Как чем? – Палеев коротко хохотнул, будто я не понимал очевидных вещей. – Совестью.

– Ах, ну конечно…

Потрогал ладонью витрину. Что-то подсказывало, что разбивать ее не стоит – в лучшем случае ничего не получится.

– Но это, конечно, было не единственное, что я купил, – усмехнулся Палеев. – Я купил твое страдание.

– Что? Зачем еще?

– Щто, зосем иссе… – передразнил он меня, как в детстве. – Училкин сынок. Серебряная ложечка в заднице. Счастливое детство, компьютер, книжки. Сейчас это все такие пустяки, но тогда – я тебе завидовал до слез. Вот и захотел, чтобы ты страдал. А платить пришлось… Кое-какой работой по магазину.

– Какой работой? – В груди у меня похолодело.

– Знаешь, добывал товары. Но это не важно. У Магазина был план. Честно говоря, позже я вырос из этой детской зависти, хотел отменить сделку, но… – Он сглотнул. – Мне не дали. Пришлось доводить дело до конца. Хотя, конечно, приятно было глядеть, как умерла твоя… как ты ее называл? Эпоха меча и магии.

Я глубоко дышал, борясь с приступом. Скомкал и забросил в угол сознания картинку с заснеженным крестом. Промотал мысленно к тому, что было дальше. Мы с матерью не разговаривали год. Я стал учиться. Выбросил все старые комиксы, раздарил друзьям книжки, удалил игры с компьютера. Стал скучным зазнайкой, бродил по страницам литературных хрестоматий, сборников.

Потом выучился на филолога, писал и переписывал стихи, попал в пару журналов. Выступал на поэтических вечерах в барах, познакомился с Германом, попал в «Лихолетье». Сэр вытащил меня из похабных квартирников, я брал награды и печатался, обзавелся поклонниками и репутацией. Мать простила меня со временем. Но не простил себя я сам.

– Смотри. – Палеев поманил меня к висящему на стене зеркалу. – Ты должен это увидеть. Я та-ак давно ждал этого момента.

Что-то в его голосе заставило меня подчиниться. Что-то нехорошее. Неприкрытое злорадство, нетерпение и нотки самодовольства. Он напоминал кота, который тянет лапу к мышке, ползущей с перебитым хребтом. Он играл.

Я подошел, скользнув взглядом по застывшим лицам Маши и Сэра. Я вернусь к вам. Вытащу любой ценой. Но…

По зеркалу пошла рябь, в нем отразился тот же магазин. Только нас с Палеевым в нем не было. Медленно раскрывалась дверь, впуская вьюгу и шатающегося подростка. Воспоминание. Зеркало приближалось и двигалось, следуя за посетителем.

В подростке я узнал себя. Долговязого, со странной прической и тонкой тенью усиков над губой. Я глядел со стыдом и ужасом, как он влетел в одной рубахе, стряхивая снег, и кричал о никчемности, ненужности и глупом мире. Надрывно так кричал, разбил пару витрин, сорвал портьеру. И вдруг замолк. Встал у стеллажа с бутылками, гладя их посиневшими пальцами.

– Все, что угодно, – промямлил он. – Хочу научиться… писать стихи.

– Научиться писать стихи? Или стать поэтом? – прошелестел бесплотный голос.

– А какая разница?

– Умереть, царапая четверостишия в тетрадке, или попасть под обложку школьной хрестоматии? Работать помощником редактора или красиво жить на доходы от сборников?

– Жить. – Он облизнул губы. – Под обложку хочу. Не хочу в тетрадке…

– Это стоит дорого. Потребует времени. Можешь взять в рассрочку.

– Сколько с меня?!

– Первый взнос. Жизнь твоего отца. Потом дети. Чужие дети.

– Жизнь… – Подросток покачнулся, оперся на витрину. – Я… все, что угодно. Они меня… Они меня разве поймут?! Всю жизнь, всю мою жизнь… смотрят свысока. Как на маленького. Как на тупого… Забирай! Забирай, к черту их всех!

Его крик взорвался всхлипами. Подросток размахивал рукой с бутылочкой, будто швырялся деньгами и обещаниями. Глупый, маленький и пьяный, я не знал, что швыряюсь жизнями.

Нынешний я глядел в это жуткое зеркало, прикусив до крови кулак. Слезы катились по моему лицу, сердце горело от боли и стыда. Как я мог…

– Тебе придется делать выбор. От тебя его потребуют еще не раз. Готов ли ты идти…

– …по головам? А что, они бы по моей не пошли?! Ха-ха, да это лучшая сделка с дьяволом!

– Как скажешь.

Зеркало заволокло туманом, подросток исчез.

Я пошатнулся, схватился за плечо Палеева. Он ядовито засмеялся, презрительно сбросив мою руку. Пришлось опереться на витрину. Ноги не держали.

Значит, вот как все было… Я знал, чем кончится эта сцена. Подросток проваляется в лихорадке еще две недели, но выживет. Потом поседевшая мать покажет ему могилу отца, подросток разрыдается и пообещает, что выкинет всю эту магическую дурь и возьмется за ум. И даже – пусть и позже, еще не скоро, – начнет показывать ей свои стихи.

Палеев гладил зеркало, в котором крутился затейливый калейдоскоп картинок.

– Чтобы поймать тебя на крючок, нужно было насобирать полный бутылек поэзии. Дефицитный товар. Потому-то я и охотился за теми детьми. Талант собирал Магазин, а дети… Вот они. – Он кивнул на витрину.

– Подожди, но Сэр говорил, что видел пузырек…

– А, – махнул рукой Палеев. – Семь лет назад у одного пожилого лауреата-всего-на-свете обнаружили рак. Он продал свой талант в обмен на излечение. Ведет семинары, отбирает антологии, вручал тебе премию. Помнишь его?

Я вспомнил улыбчивого старика, убеленного сединами. Его крепкое рукопожатие и твердый голос. Как заискивали перед ним молодые поэты и робел в свете софитов я сам. И правда – мы видели его на семинарах, премиях и презентациях, но написал ли он за семь лет хоть одну новую строчку?

Палеев позвал меня опять. Туман рассеялся. В зеркале возникла новая сцена.

«Лихолетье». Все чокаются бокалами, празднуя выход сборника Гвоздева в «Крыльях Вечности». Герман впервые в жизни угощает всех. Стол уляпан пролитыми