Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 23

Симонов тратил недели на поиски художников-иллюстраторов, подбирая для каждого сборника свой визуальный стиль. Он не чурался открытых отборов, вытаскивая из них раз за разом новые имена. Он не экономил на качестве бумаги, умело рекламировал свои детища, на всех презентациях был красноречив и обаятелен – и заслужил славу нового Прометея от поэзии. Все чаще звучали голоса, утверждавшие, что за «Крыльями» – будущее.

Я признался однажды Сэру за рюмкой, что меня раздражает их пафосное название, на что он рассмеялся: «Меня тоже, Леон. Но издателю положено быть маркетологом, а поэту – нет. Думай о своем деле и оставь кесарю кесарево».

Тогда я не понял Сэра. Лишь потом до меня дошло: он наводит мосты. Он выводит новые стихи из сферы премий и малотиражных сборников в мир широкой аудитории. И ему нужно быть броским, ярким и капельку пафосным. Ведь люди вроде Палеева привыкли, что поэты – это небожители из школьных хрестоматий, гонцы вечности в крылатых сандалиях.

Симонов же заявил миру, что каждый может примерить эти сандалии. Трогать плотные белые страницы, любоваться иллюстрациями и водить пальцем по строчкам. Он сделал поэзию близкой и честной. Менеджеры, маникюрши, воспитатели, ученые и продавцы знали – за этими матовыми обложками прячутся миры, где есть нечто, помимо пыльных проспектов города Питера.

Полгода назад Симонов выпустил сборник Гвоздева «Признаваться в любви трамваям», который пришлось несколько раз допечатывать – книги разлетались быстрее осеннего гриппа. Уверен, если бы Гвоздев знал, что «Трамваи» останутся его лебединой песнью, он передал бы Сэру и остальные неопубликованные вещи.

Теперь черновики Германа приводила в порядок Маша, а Сэр обещал посмертное издание в ближайшие несколько месяцев. Трагическая смерть на волне популярности сулила огромный коммерческий потенциал, но об этом вслух никто не говорил. Гвоздев любил красоту простых вещей, а не унылую прозу жизни – и разница здесь была колоссальная.

Любимчики у Сэра, конечно же, были. Все, кто собирался вечерами в «Лихолетье». Я и Мания стали одними из первых, но в общей сложности нас было человек тридцать. Мы даже не все были знакомы. Некоторые уже публиковались у него, некоторые ждали своей очереди – например, я.

– Сэр, сейчас серьезно. – Я пододвинул ему стул, пока он вешал пальто. – Рассказывай, что это за магазинчик, откуда ты о нем…

– Тихо, Леон. По порядку.

Он махнул рукой, обернувшись к стойке. Бармен кивнул, колдуя над краном. Сэра здесь знали давно, как и то, что по четвергам он пил портер. Убедившись, что его заметили, Сэр сложил руки на столе в замок и медленно кивнул.

– Кто-нибудь из вас бывал там? – спросил он медленно.

– Я б-бывал.

Даня, и без того сидевший тенью, при виде Сэра окончательно стушевался – похоже, слышал о нем. Впрочем, даже если и нет, – широкоплечий Симонов с густой черной бородой в неизменно строгом костюме на кого угодно произвел бы мощное впечатление. Я однажды поперхнулся гренкой, когда узнал, что он старше меня всего на два года.

– А вас, простите, как?..

– Даниил.

– Очень приятно. Симонов Эдуард, но обычно зовут Сэром. – Они пожали руки. – Даниил, что вы купили в том месте?

– Я… ничего. Зашел, увидел все эти вещи… Там многое было из детства. Светящиеся мечи, доспехи, ключ от всех замков. Духи-магнит, чтобы… э-э, вы понимаете.

– Прекрасно понимаю, – усмехнулся Сэр. – Продолжайте.

– И люди. Там был стеллаж с людьми – такая витрина, а за ней люди, точно манекены. Любовница мечты, идеальный отец, дети – это, видимо, для тех, у кого не может быть…

– Господи, ну и жуть, – выдохнула Маша, поежившись.

– Совершенная, – мрачно кивнул Симонов. – Даниил, а вы заходили за портьеру?

– Как-кую портьеру?.. – замялся тот. – Я не все успел разглядеть. Видел витрины… потом узнал вашего друга… Гвоздева. И убежал. Слишком испугался. Меня даже никто не встретил там. Не было там никакого скелета, Лё… Леон. Я не видел продавца…

– А продавца и нет. Тот магазинчик, если можно так выразиться, на самообслуживании. Самое интересное в магазинчике – за портьерой в конце зала. Там стоит стеллаж с бутылочками.

– Самое интересное, значит, – это стеллаж с бутылочками? – усмехнулась Маша.

– Подожди, не перебивай. Там, в бутылках, – запечатанные таланты. Ты можешь стать архитектором, певцом, поэтом, врачом и так далее… Если готов заплатить.

– Борговля тутылками… – прошептал я.

– Что?

– Был такой рассказ у одного старого фантаста… – Я поморщился, вздохнул глубже, борясь с тошнотой и тремором. Но стерва-память подсказывала детали: – Теодор Старджон. Там тоже был волшебный магазинчик с талантами, и продавец в нем странно путал слоги. Борговля тутылками.

– Торговля бутылками, значит? – Сэр хмыкнул. – Ну ладно, пусть так. Только у меня продавца не было. Но был голос.

– Голос?

– Да. Будто говорили стены. – Сэр прочистил горло, отпил из бокала. – Я увидел эту избушку во дворе своего дома и подумал, что свихнулся. Мне было двадцать пять лет, я начинал работать редактором в одном ныне покойном издательстве, вот и решил – видать, заработался, мерещится. Но что-то дернуло туда зайти. Я решил: ну и пусть это глюк, хоть развлекусь перед лечебницей. Оказалось – нет. Я осмотрелся внутри, дошел до портьеры и увидел эти… таланты.

– Вы что-нибудь купили? – с любопытством придвинулась к нему Маша.

– О, я искал поэтический дар. У меня всегда был вкус к хорошей словесности, я любил стихи, разбирался в них. Потому меня и взяли тогда редактором. Но сам писать совершенно не умел… Не шли идеи, сыпался ритм, все написанное перечеркивал и выбрасывал…

– Не знал, что ты писал стихи, – удивился я.

– А я и не писал – ты меня слушаешь, нет? – усмехнулся Сэр. – Видел, что выходит ерунда, и бросил это дело. Решил, раз сам не могу, буду помогать другим. Как в старой поговорке: критик – это человек, который объясняет писателю, как бы он сделал, если бы умел.

– Так, а при чем тут бутылка с талантом?

– А при том, что я очень удачно передумал. Уже протягивал руку к бутылке с этикеткой «поэт», но мой взгляд упал на соседнюю. До сих пор помню странную надпись: «предприниматель». Меня точно молнией ударило.

– Ты отказался от поэзии, чтобы стать… бизнесменом? – уточнил я.

Сэр кивнул. Сделал еще пару глотков. Мы с Манией недоуменно переглядывались. Палеев хмурился, глядя в стакан. Симонов грустно улыбнулся.

– Мне было двадцать пять, а я глядел на друзей-поэтов и видел, что они прозябают в безвестности – даже самые талантливые. Одним безызвестным поэтом меньше, одним больше… И мне пришла идея.