Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 22

– Да уж. Представляю. Мы тоже.

Я соврал. В шестом классе мы бахвалились: кто знает карате, а кто умеет метать кирпичи. Мечтали вычислить похитителей самостоятельно. Тогда еще все зачитывались детскими детективами – с черным котом. Вот и я мечтал, как в свои двенадцать лихо двигаю бугая портфелем по затылку, а Данька и Макс подсечкой сбивают ему колени, связывают руки…

Нет, мы не боялись похитителей. Если пропадал кто-то знакомый – да, было страшно; но всегда думалось: это произойдет не со мной, я-то непобедимый лазерный рыцарь. Мы высматривали подозрительных людей на черных машинах, носили в карманах рогатки и самодельные кастеты из всякого хлама. Ждали.

Эти пропажи были игрой, вплетались новым сюжетом в фантастический мир мальчишеских мозгов. Тогда никто не знал, как близки эти фантазии к реальности.

– А почему ты вспомнил?

– Да встретил тут Даньку Палеева. В нашем дворе жил, мы дружили.

– Помню. Задирал тебя вечно, – улыбнулась мама, собирая ложечкой крошки медовика с блюдца.

– Ну, не задирал, а так… Трепался много, – поморщился я. – Завидовал просто, что у меня родители… Ну, нормальные. Вот и подкалывал. Мол, серебряная ложечка в заднице… Разговорились с ним, вспомнили. Вот и интересно, нашли кого-нибудь или как… Думаю, вдруг ты в курсе. У вас же небось до сих пор классные часы проводят.

– Ой, да. Недавно приходил полицейский. Говорит, по всему Питеру дети пропадают до сих пор. Находили портфели, пакеты со сменкой, порванные дневники, тетради. И, кстати, пока ты не спросил, я и не вспомнила…

Мать замерла, глядя на меня – глазами квадратными то ли от очков, то ли от удивления. Чашка дрогнула в руке, на кремовую блузку легла пара крошек медовика. Мама отпила чай и вполголоса произнесла:

– В тетрадях были стихи.

Я наскоро допил чай, откланялся под надуманным предлогом, пообещав передать привет Сэру. Меня трясло.

Маму я решил уберечь от всего этого. А Даню и Машу созвал в «Лихолетье» в тот же вечер. Над столиками плыл легкий джаз, Палеев втягивал в себя третий бокал темного, Мания чертила схемку в записной книжке.

– Значит, давай по порядку, пока не пришел Сэр, – бормотала она. – Герман не просто умер, а ушел в какую-то мистическую избушку-магазин из детских фантазий, которую выдумал вот этот молодой человек?

– Даниил, – с вымученной улыбкой кивнул Палеев.

– Да, Даниил.

Я видел, что он ей не слишком симпатичен с этой своей разлохмаченной кожанкой, с этой щетиной и этими трясущимися руками. Маша улыбалась ему, казалось, искренне, даже перекинулась парой слов, но ее выдавала неизменная дистанция. Едва Палеев придвигался к столу ближе, Мания волшебным образом оказывалась немного дальше.

– И, значит, у вас в школе пропадали дети, а потом в их тетрадях находили стихи?

– Да. Детские, корявые, про солнышко и зиму и всякое такое, – ответил я. – Их первые опыты или что-то вроде.

Мания стучала карандашом по столу, разглядывая схему в блокноте.

– А еще… много лет назад Даниил выдумал ту волшебную избушку с артефактами, а в этот понедельник обнаружил ее у себя во дворе?

– Д-да, и зашел внутрь. И там увидел этого мужчину, – мелко закивал Даня. – Германа. Он висел за стеклом витрины, как товар. «Поэт городской, премированный» – как-то так было написано… Я его по фото узнал. У Лёни на странице видел.

– И это точно был не… сон?

– Не сон, и не глюк, и не белочка! Уважаемая леди, я в тот вечер ни капли в рот, ни сантиме…

– Дань, мы поняли, – остановил я возмущенного Палеева. – Есть еще кое-что. Почему, думаешь, я Дане поверил? Пошел спрашивать тебя, мать, перерыл интернет?

Мы замолчали. Колонки переливались затейливыми саксофонными соло. Мания выдохнула, поняв:

– Ты тоже видел?.. Когда?

– За неделю до него, – кивнул я на Палеева. – Только вот не был уверен, что взаправду. Ехал домой отсюда, поддатый, а во дворе за детской площадкой, в темноте… бревна, покосившаяся крыша, лампадка горит в окне. Я стоял у парадной, курил и думал: зайти внутрь или пойти к врачу? А потом стала открываться дверь. Тут-то меня и встряхнуло. Ломанулся к парадной, пешком забежал на пятый, только дома отошел. В душ сходил, лег спать… Наутро решил, что приснилось, мало ли чего с пьяных глаз… А тут Данька с этой историей.

Мания начертила еще пару фигур, что-то обвела, что-то соединила линиями. Я заглянул в блокнот – схематичное изображение бревенчатой избы, наши фамилии (около Гвоздева – аккуратный крест с косой палочкой на вертикальной черте), человечки, схематичное перо, бегло набросанные слова: «поэты», «магазин», «волшебство», «смерть».

Карандаш забарабанил по столу, увитые фенечками руки беспокойно забегали. Мания воскликнула:

– Это какая-то бессмыслица! Я не понимаю, она охотится за поэтами? Тогда при чем здесь Даниил?

– Может, потому что я ее придумал… – Палеев поскреб щетину, допил пиво. – Нет, все равно бессмыслица, мы все в детстве что-то сочиняли. Но вон кто-то продолжил, а кто-то – я.

– И почему дети пропадали после первых стишков, а Герман…

– И почему от него осталось тело?..

– Ничего не понимаю…

– И почему все же я…

– И почему сейчас, спустя столько ле…

– Бессмыслица…

Я почувствовал, как давит на спинку стула чья-то рука. Мы вскинули головы – над столом склонилась массивная фигура.

– Ничего себе! – произнес знакомый баритон. – А откуда вы знаете про магазинчик чудес?

– Сэр! – выдохнул я. – Какого черта?!

Симонов Эдуард Романович. Он, как и я, не особо любил свое имя – по понятным причинам. Зато обожал инициалы. Они же и превратились со временем в дружеское прозвище, да и остальные за глаза его называли исключительно Сэром.

Главный редактор издательства «Крылья Вечности» был отцом и богом для всех молодых поэтов. Не только питерских, но для них – в первую очередь. Несмотря на пафосное название, это издательство было главным трамплином в мир большой литературы.

У Сэра было уникальное сочетание важнейших для издателя качеств: вкуса и коммерческой жилки. Его чутье и неуемная энергия сделали «Крылья Вечности» локомотивом новой поэзии. Кроме того, что их сборники разлетались многотысячными тиражами, за последние несколько лет «Крылья» собрали ворох престижных премий за вклад в искусство и вошли во все возможные союзы.

Сборники авторов «Крыльев Вечности» читали не только высоколобые профессора филологических щей, но и люди. Все те юнцы с горящими взорами, что несколько лет назад сметали с полок Бродского, Есенина и Бодлера, теперь пресытились – схлынула опостылевшая мода, а нового нынешняя поэзия предложить