Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 14

— У всех нас кровь на руках, Габ. Бог свидетель, ты ничей не святой. — Аарон печально улыбнулся, глядя на свои ладони. Но когда он поднял глаза, за холодом смерти, за болью от эгиды Лаки, я увидел любовь неугасшую. — Но ты герой. Мы не оставим тебя сражаться с этой тьмой в одиночку. При всём, что ты потерял, у тебя ещё осталась кое-какая famille7.

Батист кивнул.

— У тебя есть мы.

Лаклан сжал моё плечо так крепко, что кости скрипнули.

— Братья навеки.

Сердце моё раскололось надвое, а затем раскололось вновь — от знания, что я так верно веду этих людей в опасность, и от знания, что они не дадут мне встретить её в одиночку. Странно это — стоять плечом к плечу с другим в битве, холоднокровка. Вверять свою жизнь в его руки и просить его сделать то же для тебя. Этот адский огонь куёт связь, сплав любви и верности, который не источит ни время, ни прилив. И хотя я выехал на ту дорогу один, без помощников, я солгал бы, сказав, что моё избитое сердце не воспрянуло при мысли об этих людях, едущих подле меня. Бросающихся очертя голову в битву, что неминуемо станет нашей последней, несломленными и непокорёнными.

— Я не герой, Аарон. — Я вздохнул, оглядывая троицу. — Но я-то уж точно знаю нескольких.

Я посмотрел на ночь надо мной. На войну впереди. На людей рядом.

— Что ж, вместе.

III

РАСКОЛ

Понадобилось несколько ночей, чтобы трещины меж нами по-настоящему дали о себе знать. Но худшую из них мы обнаружили сразу же.

Я пошёл искать Аржена после нашей стычки с порчеными и вскоре нашёл его под укрытием изъеденного грибком дуба, копыта в чёрной запёкшейся крови. Я обнял его в благодарность, а он тыкался мне в щёку, тёплый и приветливый, — ещё один брат, на которого я мог положиться на этой промёрзшей дороге. Вернувшись к башне, я застал прочих своих братьев за тяжёлой работой среди руин, в которые её обратило.

Воротник Лаки был зашнурован на лицо, треуголка надвинута низко, и он раздобыл пару кожаных перчаток для работы. Но свет его веры всё ещё горел в розах на висках, заливая руины жутковатым серебром. Батист трудился рядом с ним, невзирая на сломанную руку, — сила крови Дивок, которой его обратили в рабство, ещё держалась в его жилах. Эти двое споро разбирали завал, но львиную долю делал Аарон, поднимая обломки каменной кладки величиной с человека и швыряя их, точно гальку.

На него стоило поглядеть — золотые локоны и горящие синие глаза, снег рассыпан алмазами по алебастровой коже. Облик Аарона всегда был княжеским, но Обращение даровало ему красоту ещё более мрачную, безупречную, если не считать шрама вдоль бородатой щеки да клейма Черносерда на тыльной стороне левой руки. Он сбросил плащ, и я мог видеть, где Дивоки вырезали его эгиду из плоти, заменив серебро пеплом. Прекрасные узоры Наэля, Ангела Блаженства, и Сараи, Ангела Чумы, струились по его рукам. У него был облик древнего бога, изваянного в мраморе руками мастеров. Но сердце разрывалось при виде этого моего брата, перерождённого из тьмы. И понимая то, что я понимал о хозяине, которому он служил, я не мог не гадать.

Какая тьма пробудилась в моём старом друге?

Троица работала молча, разбирая камни башни, едва перекинувшись словом. Глаза Аарона были сощурены в сиянии эгиды Лаки, спину он держал отвёрнутой от худшего. Но он всё равно явно мучился в присутствии этого серебряного света — жгучего напоминания о том, чем он стал. О том, что он совершил.

— Ты в порядке, любовь моя? — спросил Батист.

— Достаточно в порядке, — ответил Аарон, отбрасывая в сторону очередной обломок кладки.

— Мы с Лакланом разберём остальное, незачем тебе ранить с…

— Я же сказал, я в норме, — отрезал Аарон. — Хватит блеять, как треклятая девица, Батист.

Чернопалый умолк, насупившись, поднял расколотый деревянный брус и поволок прочь. Я взобрался по склону, Аржен рядом, и мой скакун чуть отпрянул, когда Аарон поднял очередную плиту битого кирпича и обрушил её в мёртвый лес внизу.

— Есть удача?

— Меньше, чем никакой. — Аарон выпрямился, убрав золотой локон из уголка рта. — Ты уверен, что она здесь?

— Она, — поправил я, принимаясь за работу. — И oui, я выронил её, когда дрался с этими грязнокровками. Пьющая Пепел где-то здесь, под завалом.

Аарон оглядел нашу крохотную гору битого камня и дерева, покачал головой.

— Что ж, можем тут надолго застрять. Молюсь, чтобы она того стоила.

— Это единственный клинок в своём роде под небесами, холоднокровка, — отозвался Лаклан. — Коли мы вознамерились сразить Вечного Короля, ещё как стоит. — Холодные зелёные глаза смерили Аарона с ног до головы. — Куда больше, чем кое-кто, кого я мог бы назвать.

— Мог бы назвать. Но не называешь. — Холодный взгляд Аарона встретился с взглядом Лаклана. — Любопытно, отчего так?

— Матушка учила меня: коли не можешь сказать о ком доброго, не говори вовсе. Так что о тебе, де Косте, мне сказать ровно одна восьмая от двух пятых ни хера.

— А я-то так высоко ценю твоё мнение обо мне, а Краег. — Аарон осмотрел свои ногти, поскрёб воображаемую соринку. — Вообрази моё разочарование.

Эти двое уставились друг на друга — истребитель вампиров и вампир, — и воздух потрескивал угрозой. Я уже было шагнул в брешь, когда Батист прочистил горло.

— Знаешь, ты так и не рассказал нам, как ты её нашёл, Габ. Пьющую Пепел, я имею в виду. Кабацкие песни мы, конечно, слыхали. О курганных королях и состязаниях загадок в Эвердарке.

— Гребаные менестрели, — проворчал я, отшвыривая камень.

— Та, что про Анериона, по-моему, моя любимая. — Кузнец усмехнулся, повернувшись к Аарону. — Помнишь её, любовь моя? «Лев среди листвы»? Тот вещий певец из Бофора пел её на празднике Колесодня пару лет назад.

— Как же забыть? Он так фальшивил, что мне хотелось удавить его струнами его же лютни.

— Как ты выкрал клинок королевы фей у неё из-под подушки, уездив её до изнеможения. — Батист ухмыльнулся. — Тебе придётся дать мне пару советов, брат.

— Ты