Рассказы 21. Иная свобода - Владимир Румянцев Страница 11

– Прям как оригинал, – киваю на картину.

– Это он и есть. Выкупили из коллекции Русского музея, туда все равно уже никто не ходит. Здесь все картины – оригиналы. Скульптуры – тоже, не считая тех, в которые встроены колонки. Даже мебель антикварная, так что мы сейчас сидим на креслах, которым несколько веков. Говорила же – это очень элитный клуб.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать другие картины. На всех – море, где-то бушующее, где-то спокойное, отражающее кромку заката на горизонте.

– Кажется, в этом зале только Айвазовский, – скучающе произносит Ана, хотя меня бы даже в тысячный раз заворожила каждая из картин. – Не знаю, чьи скульптуры, каких-то не слишком известных скульпторов эпохи модерна, они здесь просто оттеняют Айвазовского, добавляют текучести всему пространству.

– А ты знаешь, что «Девятый вал» был написан за одиннадцать дней? Айвазовский по двенадцать часов подряд проводил за полотном и не понимал, как кто-то может писать картины месяцами или даже годами. – От шампанского в голове начинают всплывать неожиданные знания, а может, я просто хочу впечатлить Ану.

– Я тоже изучала историю изобразительного искусства, не выпендривайся, – с мягкой улыбкой отвечает она. – Будешь синты?

Только сейчас замечаю в ее руке маленькую прозрачную коробочку с двумя цветными таблетками – вроде бы розовыми, но из-за неона они, как хамелеоны, меняют цвет каждые пару секунд. Объясняет:

– Синтетический наркотик. По воздействию – как обычный наркотик прошлого, ты наверняка про них слышала, но привыкания не вызывает, отходосов тоже.

Я не знаю, почему киваю. Ана кладет одну из таблеток мне на язык, вторую берет сама. Таблетка мягко покачивается на языке, пока я ее рассасываю. Откидываюсь на спинку кресла, прикрываю глаза, убираю из поля зрения Ану, которая хитро смотрит на меня, как исследовательница, ставящая эксперимент, остаются только волны Айвазовского.

Я захлебываюсь солью, в легких слишком много воды, и у меня не получается ее выкашлять. Окоченевшее тело бьют судороги, я цепляюсь из последних сил за дерево мачты, глаза жжет морем. Я барахтаюсь и барахтаюсь в налетающих волнах, они сбивают меня, пытаются отодрать и унести с собой. Это продолжается вечность, пока перед нами не восстает стена воды с грозным гребнем, рядом с ужасом шепчут – девятый вал, девятый вал, нам конец. Волна настолько огромная, что затопит не только нас – целый город. Зажмуриваюсь, пытаюсь вспомнить хоть какие-то молитвы или что там полагается вспоминать, когда вот-вот умрешь, потому что никакая жизнь не проносится у меня перед глазами, я и не помню, была ли у меня какая-то еще жизнь, кроме отчаянного бултыхания в ледяной воде, кроме зависимости всего моего существования от большой палки в бескрайнем океане. Я обязательно спасусь, я спасусь, я…

Ана трясет меня за плечо, и я выныриваю. Оказывается, я все еще сижу в кресле, никакого моря вокруг нет, есть только побелевшие пальцы рук, которые до боли вцепились в подлокотники. Ошалело оглядываюсь, пытаясь понять, где я, пока Ана тащит меня куда-то. Мерцающие коридоры, потолки, на которых кверху ногами растут люпины – точно в цвет Аниных глаз, люди в фантасмагорических костюмах, похожие на зверей из фильмов двадцать первого века о далеких планетах.

Она вталкивает меня в какое-то помещение, где ничего не мигает и не искрится, ровный, теплый розоватый свет заливает стены. Диван. Здесь есть диван. Мы на нем сидим. Анины губы слишком близко, Анины губы на моих, Анин язык у меня во рту, мой обвивает его в ответ, сладко, сладко, она такая сладкая на вкус, или это просто шампанское. Стоп. Стоп. Стоп. Что происходит. Я резко отстраняюсь, пелена наваждения уходит. Смотрю на Ану. Мы и правда целовались.

– Извини, я просто приревновала тебя к Айвазовскому, – неловко шутит. Я молчу. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Стыд. Щеки горят, как два фонаря. Зачем я это сделала. Зачем мы это сделали. Надо хотя бы посмотреть на нее в ответ. Мы сидим так уже маленькую вечность. Давай, Ри, просто поверни на нее голову, даже не говори ничего, просто посмотри. Смотрю. Она нервно кусает губу. Да не смотри ты на ее губы, на нее смотри. Воротник черной рубашки сбился, я вижу на ключице татуировку и спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

– Почему у тебя на татуировке дата из следующего года?

Ана не отвечает. Встает, уходит быстрыми шагами, я бегу за ней, пытаюсь что-то сказать, или мне только кажется, что пытаюсь, потому что я не могу подобрать слов. Зачем я только спросила, полезла в душу человеку, которого знаю несколько часов.

Убегает по фиолетовому коридору, дергает дверь, несется на улицу. Мы играем в молчаливые догонялки еще несколько минут, пока наконец она не выходит к набережной, где спускается к воде и усаживается на каменные ступеньки. Осторожно сажусь рядом – я уже все дыхание сбила гоняться за ней. Жду и надеюсь, что она сама заговорит. Волны реки мерно плещут о гранит, обдавая наши ноги крошечными брызгами. Город к вечеру как будто стал тише – меньше людей, меньше аэрокатов, меньше электрокаров, небо затянуто в пасмурность, только на горизонте сиреневеют облака от наступающего заката.

– Ты же знаешь, как появились хронатосы? – заговорила Ана. Я мотаю головой, хотя прекрасно знаю, столько лет втайне от мамы шерстила все посвященные им странички интернета. Я не хочу снова сидеть в молчании. – В начале двадцатого века стала популярна теория о квантовом бессмертии, помнишь ее?

– Напомни.

– Я не уверена, что сейчас все правильно расскажу, но я запомнила так. Представь, что ты играешь в «русскую рулетку» с шестипатронным пистолетом. Пять камор пустых, в одной – пуля. Ты, конечно, не знаешь, какая из камор тебе выпадет. Ты подносишь дуло к виску, нажимаешь на курок, пистолет щелкает, но ничего не происходит. Ты остаешься жива. Так вот, по теории квантового бессмертия в момент выстрела вселенная расщепляется: в одной тебе попадается пустая камора и ничего не происходит, в другой твой клон умирает, не успев даже осознать этого. И так происходит каждый раз, когда ты, например, поскальзываешься на лестнице или электрокар мимо тебя на полной скорости проносится. Ты жива, но в параллельных вселенных ты погибла. Эта теория долго считалась абсурдной и антинаучной, кто-то пытался ее доказать, кто-то осмеивал. Через сто лет – или даже раньше, точно не помню, – ее взялась разрабатывать Элизабет Гейл и вскоре создала устройство, с помощью которого можно высчитать, когда конкретный