Как построить магическую академию? - Ксения Кис Страница 50

Однажды вечером мы вдвоём закрепляли кованые кронштейны под фонари вдоль внутреннего двора. Сумерки сгладили камень до мягкого, тёплого на вид. Он держал фонарь, я — винт. Металл пел, когда резьба входила в гнездо. Я знала, что могла бы спросить сейчас, ведь мы остались вдвоем, даже без портретов. Наконец спросить то, что так мучало. Но язык прижался к нёбу. Я просто сказала: «Ещё один» и протянула руку. Он положил мне на ладонь новый винт. Наши пальцы на секунду встретились. Я вздрогнула — от неожиданного тепла. Он тоже. Или мне показалось. Мы прикрутили последний фонарь. Ушли в разные стороны, бросив на двор две длинные тени.

Замок менялся. Он становился тем местом, за которое не стыдно. И всё же внутри меня оставалась трещина, прозрачная, как стекло, и такая же острая. Мы держались вместе. Мы делали невероятное. Мы — команда. И пока это всё не закончится, я, наверное, научусь говорить с ним без того, чтобы каждый раз перешагивать через эту трещину. А может, нет. Может, трещины и есть настоящие узоры на стекле, и через них виден мир правдивее. Но зачем он тогда это сказал? Этот вопрос, как фонарь во дворе, не гас, даже когда я закрывала глаза. Он просто чуть меньше мигал.

В тот вечер я как-то по-особенному устала. Даже не помню, как заснула. Просто легла и провалилась в сон, как в первые дни своего пребывания здесь. Стоп! Как в первые дни? Это же нехорошо… Данная мысль молнией резануло сознание, но сделать я уже ничего не смогла, так как сладко заснула…

Проснулась так, будто меня вынули из тёплой воды и положили на солнце. Потянулась — сладко, бесстыдно, с кошачьим урчанием в грудной клетке. Тело отзывалось лёгкостью, как будто из меня вынули все гвозди и камни. Воздух был чистым, тёплым, свет в комнате мягко стекал по стенам, и в первые секунды я даже улыбнулась — редкая роскошь в последнее время. «Как в первые дни», мелькнуло где-то на краю сознания, и тут же — холодная игла: это неправильно. В первые дни это было действием магии. Я замерла, прислушалась к собственной тревоге — и не успела.

Ор резанул комнату, как если бы кто-то потянул смычок по ржавому железу. Я вздрогнула, села. В зеркале, в старой резной раме, как в глубоком колодце, металась старушка, прижимая к груди белую кошку; та выгибала спину, распушив хвост, и шипела так, что в животе стыло. Миссис Клаудия явно была охвачена паникой.

— Они! Они всё разрушили! Слышишь? Всё! Всё! — голос старушки пластался в стекле, ударял в стены, возвращался эхом. — Авы спали! Вы не проснулись! А мы ведь звали!

— Кто «они»? — спросила я у зеркала. Ответа не было — только новый всплеск:

— Всё разрушили! А вы спали! Лентяи!

Я сорвалась с кровати и, не вспомнив про халат, выбежала прямо в пижаме в коридор. Камень был холодный, воздух — чужим, но меня это сейчас мало заботило

Там уже были все. Арея — с растрёпанной косой. Дин — босиком, с кабелем, как со змеёй, перекинутым через шею, глаза расширены и блестят. Стайхон — уже каким-то чудом успевший безупречно переодеться. Сонный Крис и ничего непонимающий Лик в разноцветной пижаме и в таких же носках. Мы не стали разговаривать. Мы побежали.

Сначала — в большой зал. Там, где вчера мы драили до зеркального блеска пол, теперь лежал тусклый, липкий на вид слой пыли, как серая кожа зверя. Наши фонари вдоль двора — мы же их только что повесили! — один висел косо, другой валялся разбитым, запёкшаяся лужица масла под ним, как засохшая кровь. Доспехи снова потемнели, словно их облили ночью сажей; витражи были сплетены трещинами, как сетью тонкого льда. Пройдя мимо, я видела, как трещины спят в цветах, как будто кто-то выдохнул в стекло зиму. Почти во всех комнатах царила разруха. Было перевернуто все, что подвернулось под руку. Сломано все, что легко ломалось.

Дин выругался — тихо, из горла, как зверь. Его приборы, его лоза из проводов — были оборваны, внутренности наружу, манометр лопнул, стрелка застряла в невозможной отметке.

Мы побежали дальше. Камины дымили в комнату, запах сырости, от которого мы избавлялись травой и терпением, вернулся густым клубом и снова лип к горлу. Гобелены — отглаженные, чистые — впитали в себя какой-то жирный, невидимый налёт, и цвета поплыли, как акварель под дождём. В подвале — где мы выгребли всё до камня — снова скрипели и падали под ноги кости ящиков, тряпьё, железки, которые я клялась, что уже выносила.

Арея бежала рядом, рука её на секунду сжала моё запястье: «Сад», — выдохнула она. Как приговор и как надежда одновременно. Мы пошли во двор, и выход в сад показался мне горлом, в котором застрял крик. Я ещё надеялась — глупо, упрямо — что там, среди наших грядок и каменных бортиков, оказалось щадящее чудо.

На крыльце пахло раздавленной лавандой — горько. В саду — тишина стояла, как колокол, с внутренней трещиной. И мы увидели то, что нас окончательно сломало.

Там, где Арея рисовала свои уверенные линии, где мы клали камни в бортики, камней не было, они валялись в хаотичном порядке, будто их разметало ураганом. Грядки были перевёрнуты, чёрная земля вывернута белыми корнями наружу. Лаванда — сломана пополам, шиповник — вырван с корнем. Дорожка из гравия — по ней должен был идти король и сказать «красиво» — была вспучена, как от внутреннего жара: камешки припали к земле и стеклись в бугры.

— Кто? — выдохнула я. Но не зеркалу — саду, разрушенной дорожке, земле под ногами, Стайхону, который стоял, уткнув взгляд в пустоту. Он посмотрел на меня — коротко, очень просто. В этом взгляде не было ничего, кроме боли.

Фонарь, последний, тот самый, который мы прикрутили вечером, валялся на траве, разлетевшись медными кишками. Его стекло — осколки — блестело в траве, как ледяные чешуйки. А ведь король должен был удивиться такому количеству артефактов…

Я подняла один осколок — тонкий, прозрачный, острый — и увидела в нём своё лицо: размазанное, наложенное на утро, на сад, на безнадежность. В отражении, совсем на краю, шевельнулась кошачья тень в зеркале.

— Кто это сделал? — прошептала я, трясущимися руками поднимая осколок выше.

— Мы не знаем, — вместо мадам Клаудии мне ответил Тагар. — Их было семеро. Они были в черных плащах и с черными капюшонами, сильно надвинутыми на лицо.