Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников Страница 22

На соседнем крейсере, двести сороковом, в десантный ангар затащили белый концертный рояль из дворцовой филармонии. Играть на нём не умел никто. По клавишам постучали прикладом — без злобы, деловито: проверяли, не спрятано ли что внутри. Рядом у аппарели штабелем лежали ковры, скатанные прямо с осколками ваз, и чья-то коллекция старинного оружия, которой предстояло перестать быть коллекцией и снова стать оружием.

Штурмовики, вернувшиеся с последними челноками, были уже не солдатами. Записи внутренних камер показывают толпу, которую больше никто не строил: кто-то тащил на плечах люстру, надев её на себя, как хомут; кто-то салютовал в потолок ангара из табельного оружия; кого-то вносили — упившегося запасами дворцовых погребов до состояния груза. Офицеры не наводили порядок. Офицеры следили, чтобы паи не пересекались. Дисциплина на эскадре не умерла — она перешла на сторону добычи.

В спортивном зале крейсера, переоборудованном под «пассажирский отсек» — так это значилось в судовой роли, сидели семьдесят три человека: банкир с семьёй, окружной судья, текстильный промышленник, три семьи родовой аристократии Суража. Против каждой фамилии в аккуратной ведомости стояла сумма предполагаемого выкупа. Ведомость велась в трёх экземплярах. Пираты бывают неграмотными; бухгалтерия — никогда.

Дочь окружного судьи, лет девяти, спросила у конвойного, когда их отпустят домой. Конвойный ответил честно: «Когда за тебя заплатят». Девочка кивнула и больше вопросов не задавала. Правила она усвоила быстрее взрослых.

И были ещё те, кого не вносили ни в одну ведомость. Молодых женщин с планеты — тех, кого штурмовые команды отбирали по одному-единственному признаку, держали отдельно от заложников, и выкупа за них никто просить не собирался. Здесь я не подберу иронии. Её здесь нет…

Аристарх Петрович Жила выходил на связь каждые десять минут, и каждый раз разговор был одинаковым.

— Командир, дай добро. Четыре сотни добровольцев. Возьмём их на земле, пока грузятся, — флот не понадобится.

— Нельзя, Аристарх Петрович.

— Командир…

— Нельзя.

Слово «нельзя» я к концу этих полутора часов знал так, как не знал ни одной молитвы.

Внизу, по докладам Жилы, добровольцы уже стояли у десантных модулей и молча смотрели на видео, как грузятся челноки. Про договор они тоже всё понимали. Легче от этого понимания не становилось никому.

Иван стоял у тактической карты и смотрел, как ползут вверх светлячки челноков. Он не задавал вопросов — ни мне, ни кому-либо ещё. Договор, спасший его флот, его людей и его самого, работал теперь второй своей стороной, и вторая сторона выглядела вот так…

А в иллюминатор одного из последних челноков смотрела девушка лет семнадцати. Внизу догорал её город. Вверху росла серая туша крейсера с золочёным кантом. А между ними, близко, рукой подать, висели огни императорского флота, пришедшие её защищать…

Глава 15

Жила вышел на связь без предисловий.

— Командир, сводки планетарной администрации. Свежие, двадцать минут как. Зачитываю выборочно: северное предместье столицы — три новых очага, горят усадьбы. Хранилище окружного банка — вскрыто, охрана перебита. Летняя резиденция губернатора — идёт погрузка, выносят всё, что только можно.

— Когда вскрыли хранилище?

— Час десять назад.

Я посмотрел на таймер и без всякого удовольствия произвёл вычитание. Приказ императора ушёл на девять кораблей в шестнадцать четырнадцать и был подтверждён в шестнадцать пятнадцать. Хранилище вскрывали люди, которые к тому моменту уже почти два часа обязаны были сидеть по кубрикам.

— Продолжайте, Аристарх Петрович. Фиксируйте всё.

Я обернулся. Иван стоял у тактической карты, и по его лицу было видно: он слышал каждое слово.

Здесь придётся сделать отступление о том, как выглядит гнев восьмилетнего императора, потому что ничего похожего я прежде не видел, хотя разгневанное начальство наблюдал за карьеру в широком ассортименте. Взрослые в гневе становятся громче. Этот ребёнок становился тише. Он не покраснел, не сжал кулаки, не топнул ногой — он выпрямился и замер, и температура на мостике, если верить моим ощущениям, упала градуса на три. Вахта, народ ко всему привычный, начала вспоминать о неотложных делах у дальних постов.

— Александр Иванович, — сказал он ровно. — Мой приказ был получен?

— Получен и подтверждён, ваше величество.

— Он мог быть понят неправильно?

— Никак нет.

— Тогда приказываю…

— Ваше величество. — Я позволил себе перебить государя. — Прежде чем приказ прозвучит, разрешите доложить о своих соображениях. Прозвучавший приказ отменять труднее.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Говорите. Но сначала я объясню, что я собирался приказать и почему. Чтобы ваши соображения были по существу.

— Слушаю, ваше величество.

— Я собирался приказать взять эскадру каперанга Длинного на прицел, остановить погрузку и арестовать всех, кто нарушил приказ. — Он говорил размеренно, как диктуют писарю. — И я хочу, чтобы вы правильно поняли причину, Александр Иванович. Причина не в том, что они грабят и убивают. Грабить и убивать они начали до моего приказа; это преступление, и за него они ответят перед судом. Причина в том, что я отдал приказ, они его подтвердили — и не выполнили. Слово государя — закон. Если слово государя можно один раз не выполнить и ничего за это не получить, у меня больше нет имени. А у меня, Александр Иванович, после «Новой Москвы» кроме имени мало что осталось.

Вот тут меня качнуло — надеюсь, только внутренне.

Я ждал чего угодно. Даже детских слёз, спрятанных за командным голосом. Мести за сожжённые города — это было бы понятно и почти правильно. Я приготовился мягко удерживать мальчика, который рвётся покарать злодеев за то, что злодеи жгут его подданных.

Мальчик не рвался карать за подданных. Подданные в его формуле не значились вовсе. Он собирался карать за непослушание — спокойно, юридически чисто и с полным сознанием своей правоты. Передо мной стоял не ребёнок, обиженный на плохих людей. Передо мной стоял государь, которому сломали инструмент, и он намеревался инструмент починить. Ничего личного — только порядок.

Вслух я этого, разумеется, не сказал. Во-первых, перебивать государя дважды невежливо. Во-вторых, я не был уверен, что хочу услышать ответ.

— Продолжайте, Александр Иванович.

— Первое: договор. — Я вывел на тактический стол текст, который к тому вечеру знал лучше устава. — Пункт о беспрепятственном уходе кораблей с верфи сформулирован без оговорок. Мы можем считать это издевательством — я считаю. Но арест эскадры этого… капитана Длинного станет нарушением договора с нашей стороны. И как только об этом узнает Граус — а узнает он быстро, у него отменная связь, у него будут официально развязаны руки. Первый министр получит право ударить и назвать это ответом.

— Он и так ударит.

— Ударит, ваше величество. Весь вопрос — когда. Это второе соображение. —