Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин Страница 7

Принесли еду. «Ропа вьеха» мелко тушеная говядина в соусе с томатами, луком и чесноком, на тарелке размером с маленькую крышку люка.

Я попробовал. Чеснока в соусе хватило бы чтобы отпугнуть небольшую стаю вампиров.

— Ты что-то говорил про чеснок, — сказал я.

— Я предупреждал про мохо. Это еще не мохо. Это разогрев.

После ужина Брэдшоу высадил меня у гостиницы.

— Завтра в три тридцать. Я заеду.

— В три тридцать утра? Не в четыре?

— Рынок открывается в четыре. Чтобы увидеть, как он открывается, надо быть там в три тридцать. Если хочешь увидеть только то, что уже работает, можем приехать в шесть, как все нормальные люди.

— Давай в три тридцать.

Я поднялся в номер, разделся и повесил рубашку и брюки на спинку стула. Сел на край кровати, посмотрел на снимки, разложенные поверх покрывала.

Восемь черно-белых прямоугольников по восемь на десять дюймов, на голубом фоне с попугаями. В их сухой и мертвой геометрии было что-то от натюрморта: ящик, кресло, человек в кресле и черная лужа на бетоне. Композиция выверена нештатным, но добросовестным фотографом.

Я сложил снимки обратно в папку и лег. Кондиционер гудел.

За окном где-то на Бискейн-бульваре пронесся автомобиль с открытым окном, из радиоприемника гремел Гарри Нильссон, песня «Without you» в полную громкость, как будто кто-то решил, что весь Майами должен страдать вместе с ним. Через тридцать секунд звук удалился.

Будильник «Уэстклокс» поставил на три пятнадцать.

В три тридцать зеленый «Додж Полара» Брэдшоу стоял с работающим мотором у входа в гостиницу. Брэдшоу сидел за рулем, в той же синей гавайской рубашке, что и накануне. На пассажирском сиденье стояли два бумажных стаканчика кубинского кофе, добытые на разнос из окошка ночного заведения по дороге.

— Колада, — сказал он, протягивая один. — Густой как нефть. Если выпьешь сразу, сердце остановится. Наливай постепенно в чашку рядом, по чуть-чуть.

В стаканчике плескалась черная жижа, действительно густая. Я отпил небольшой глоток. Сахара в нем оказалось столько, что я почувствовал каждый зуб по отдельности.

— Тут «по чуть-чуть» не обойдешься.

— Быстро учишься. Через неделю будешь пить полстакана за раз.

Поехали в порт. В три сорок пять на Бискейн-бульваре пусто. Проносились только одинокие такси да фургоны доставки молока. На востоке темно, ни намека на рассвет, в ноябре в Майами светает в седьмом часу.

Ворота порта открыты. Тот же охранник-кубинец в прежней рубашке, скорее всего даже не уходил. Брэдшоу махнул удостоверением, охранник кивнул и пропустил нас, не записывая.

— Меня здесь уже знают, — заметил Брэдшоу. — Это плохо для оперативной работы.

— Почему?

— Если меня знают, то сразу замечают. А того, кого замечают, обходят за версту. Поэтому сегодня будешь работать ты, а я буду пить кофе.

Свернули к рынку, не к причалу Касаса, а на полмили севернее, к ангару, обозначенному синей вывеской с белыми буквами «Майами Уолсэйл Сифуд Маркет». Здание длинное, низкое, шестьсот футов в длину и сто в ширину.

Перед входом бетонная площадка, размеченная под парковку для грузовиков, уже наполовину занятая. С полдюжины фургонов с холодильными кузовами стояли с работающими двигателями и горящими фарами. Дым от выхлопов смешивался с паром, поднимавшимся от площадки, политой водой из шлангов.

Запах ударил, едва я открыл дверцу. Соленый, сырой, тяжелый, с тонкой нотой разложения. Рыба, какая бы свежая ни лежала во льду со вчерашнего дня, к утру всегда чуть-чуть напоминает о том, что она когда-то была живой. К ароматам моря примешивались пары дизеля, табака, кубинского кофе и жареного мяса, видимо, из палатки в дальнем углу площадки.

Внутри ангара горели подвесные лампы, ртутные, в металлических плафонах. От их синевато-белого света все приобрело тот мертвенный оттенок, в котором лица выглядят на двадцать лет старше, а рыба будто свежее.

Пол бетонный, политый водой, в дренажных канавках. По всему пространству стояли ряды столов из нержавейки, на столах ящики со льдом.

В ящиках рыба. Тунцы весом пятьдесят-восемьдесят фунтов, лежащие в ряд хвостами в одну сторону. Красные снэпперы с серебристым отливом, штук по двадцать в ящике.

Грэнтайры, помпано или ставриды, кэтфиш или сомы, хотя кэтфиш не ловят в Майами. Это пресноводная рыба, видимо, привезли с озера Окичоби. И отдельно лежали лангусты, шевелящие усами в больших проволочных корзинах, и крабы, привязанные за клешни резинками.

Вокруг столов стояли мужчины в резиновых сапогах до колен, прорезиненных фартуках и шерстяных шапках, несмотря на климат. У многих в руках багры с деревянными ручками, длиной в полтора фута.

Они переворачивали тунцов, выискивая дефекты, прокалывали мякоть и поднимали их баграми. На полу всюду куски льда, кровь и чешуя. Картина, которую я наблюдал, являла собой скоординированный хаос, какой бывает только в местах, где двадцать лет работают одни и те же люди.

— Контора администратора там, — сказал Брэдшоу, указывая на стеклянную перегородку в дальнем углу. — Мариано Фраса кубинец шестидесяти двух лет, на этой должности с пятьдесят шестого. Когда Кастро еще считался хорошим парнем. Он тебя ждет.

— Ты с ним договорился?

— Я ему позвонил вчера в восемь вечера. Сказал, что утром придет федеральный агент с ордером. Он спросил: «Который такой агент?» Я сказал: «Тот, который из Вашингтона.» Он ответил что понял и больше ничего не говорил. — Брэдшоу хлебнул колады. — Он не любит вопросы и сюрпризы. Он любит, когда ему говорят заранее, минимум за двенадцать часов до встречи.

Прошел через толпу осторожно, обходя грязные лужи. Резиновые сапоги хлюпали по бетону.

Один рабочий в шапке, толстый, с перевязанным пальцем, гаркнул на меня по-испански. Я отступил в сторону, он покатил мимо тележку заполненную красными снэпперами.

В стеклянной выгородке за конторкой сидел Мариано Фраса. Худой и седой, в клетчатой рубашке с длинными рукавами и в очках с толстыми линзами.

На столе у него «Селектрик» IBM, стопка журналов в зеленых тканевых переплетах, телефон, пепельница с тремя окурками «Уинстон» и чашка кофе. На стене календарь страховой компании «Орвис Иншуранс», за ноябрь с фотографией флоридского заката.

Я вошел закрыв за собой дверь. Звук за стеклом сразу стал глуше, как будто выключили половину громкости.

— Мариано Фраса? Специальный агент Митчелл, ФБР.

Фраса встал, кивнул и протянул руку. Хват сухой, цепкий, но не сильный.

— Брэдшоу предупредил, что вы придете. — он говорил по-английски с акцентом, но грамотно, успел обкатать за десятилетия проживания