(Не)любимая жена дракона, или Целительница Золотой Долины - Илана Васина Страница 18

— У тебя внутри есть источник силы, — говорит мне наставница. — Не бери из себя всё разом, истощишься. Учись направлять.

— Как?

— Закрой глаза. Чувствуешь тепло где-то под сердцем? Это твоя магия. Думай о воде. Наполни ее своей силой. Потихоньку, не спеша.

Концентрируюсь, закрываю глаза и пытаюсь найти в себе этот источник, а потом обхватываю чашу пальцами и напитываю воду силой через деревянную чашу. Хотя мои пальцы неподвижны, поверхность воды покрывается мелкой рябью.

Милания хмыкает:

— Хорошо. Быстрее, чем я думала.

Затем она показывает, как переливать магию в травяные настои, усиливая их свойства. Она объясняет, что моих сил хватает на десять-двадцать небольших исцелений в день, но серьёзные раны потребуют отдыха.

В какой-то момент в животе начинает бурчать от голода, но вместо того, чтобы позволить мне сходить в усадьбу поесть или дать мне… кусок хлеба что ли, эта Железная Женщина посылает меня за дверь.

— Иди-ка, — говорит, — поешь малину, что растет вокруг хижины. Да не збаудь напитать ее энергией, чтобы голод лучше утолить. Потом возращайся.

Делаю все, что она говорит. Удивительно, но после пары пригоршней малины мне кажется, что я сыта, будто отбивной пообедала. Возвращаюсь в хижину, и дальше слушаю бабкины напутствия.

К вечеру, когда я порядком устала и подумываю о возвращении, в хижину кто-то стучится. На старушкино: «Входи, входи, мил человек!» дверь открывается, и в комнату вваливается грязный старик, вонючий, с язвами на руках и шее.

В одной руке у него толстый, потертый посох, другой он хватается за косяк, чтобы не упасть. Выглядит он, как изможденный бродяжка, одетый в какие-то лохмотья. С его приходом гнилостный запах заполняет хижину, перебивая густой аромат трав. Мне однажды доводилось спасать бомжей, так вот бомжи пахли гораздо лучше.

Под тяжелым взглядом Милании я стараюсь сохранить на лице невозмутимость. Не морщусь, не зажимаю нос рукой, хотя, признаться, дышу через раз.

— Помогите, всеми святыми заклинаю! — хрипит он. — Клянусь! Если вы поможете, я пойду в храм и буду служить там целый год... От вашего имени.

— Ну? Что стоишь? — обращается ко мне старушка. — Тебя же просят помочь, а ты стоишь, как вкопанная! Либо ты его лечишь, либо он умрет. Третьего не дано.

Ее окрик мигом меня размораживает. Встрепенувшись, подхожу к старику, а параллельно в голове мелькают догадки. Сепсис? Сифилис? Трофические язвы? Хронический алкоголизм?

Стараюсь выкинуть из головы внутренний голос, который привычно подкидывает диагнозы. Фокусируюсь на новых магических знаниях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Споро берусь за дело. Сперва осматриваю его кожу. Промокаю язвы чистой тряпицей, пропитанной «заряженным» настоем из ромашки. Затем, как знахарка учила одной рукой забираю у него болезнь, а другой пытаюсь вкачать в него целебную магию. Скоро моя голова начинает кружиться от перенапряжения, но я не останавливаюсь.

Когда заканчиваю, гнойные язвы пациента выглядят, как легкое воспаление, в разы лучше. И сам старик будто на десять лет помолодел. Он удивленно рассматривает свои руки, потом благодарит, взахлеб заверяет в том, что сейчас же отправится в храм. Легко поднимается с табуретки и уверенным шагом идет за дверь.

Стоит за ним захлопнуться двери, как Милания одобрительно мне кивает:

— Толк из тебя будет, девка. Молодец. Не побрезговала. И слово мое слушала весь день, не противилась.

Я впервые чувствую, что прошла её проверку. Это в каком-то смысле даже льстит. Будто подтверждает, что я крепкий орешек, и что медицина — это мое. Только вот следующие слова старушки оказываются для меня неожиданными:

— Духи сказали, что ты уже много кого вылечила. Только по-другому лечила, по-своему. Еще они сказали, что… — она внезапно бросает короткий взгляд на дверь и машет морщинистой рукой. — Ладно, неважно. Тебя дома дела ждут. Срочные. Иди-ка лучше домой, да поскорее!

— Погодите. Как это неважно?! — впервые за день возмущаюсь. — Что вам про меня наговорили эти выдумщики?

— Кто? — переспрашивает знахарка.

— Духи. Что вам про меня наговорили духи?

Глава 20

Старушка снова машет рукой:

— То, сё… О чем могут духи наболтать старой Милании? Сплетни всякие... Ну? Иди уже! Дорогу сюда теперь знаешь. Как солнце утром покажется, возвращайся. Продолжим.

Выхожу на улицу, где дружно щебечут птицы и поют сверчки. Солнце почти село, лишь краешек розового диска все еще торчит за лесом. Я торопливо шагаю домой по знакомым ориентирам, словно по хлебным крошкам. Мягкий шелест листьев под ногами успокаивает, хотя буквально несколько минут назад меня накрыло адреналином на словах знахарки про духов.

Первое. Откуда Милания могла знать, что я уже "лечила многих"? Может, до нее дошли сплетни, что я на поле боя спасала раненых? Это бы все объяснило. И второе. Она весь день провела со мной и уж никак не могла знать, что происходит в усадьбе. Почему же заговорила про проблемы? Если только услышала про ремонт. Там где ремонт, там всегда проблемы.

Наверно, старушка меня разыграла забавы ради!

Возвращаюсь в усадьбу, окончательно успокоенная. Даже усталость слегка отступает, стоит только подумать, что скоро увижу, как преобразились гостевые комнаты. Но на пороге дома меня встречает Томас — расстроенный, словно ему только что сообщили, что урожай побило градом. Морщины на его лбу собрались в глубокую складку.

Из кухни доносятся голоса рабочих и Марты — похоже, она угощает голодных работяг ужином.

— Госпожа Верония… — начинает Томас, виновато опустив голову. — Лучше бы вам это увидеть.

— Что случилось? — сердце тревожно сжимается.

Томас, не говоря ни слова, жестом просит идти за ним. Он несет в руках канделябр, освещающий нам дорогу. Мы минуем коридоры, пропахшие древесной пылью, смешанной с лёгким ароматом воска. В голове уже зреют самые мрачные предположения.

Потолок обрушился?

Стена пробита? Или окно?

Вхожу в первую комнату, и взгляд тут же цепляется за пол. Сначала кажется, что всё в порядке: новые дубовые доски распределены по всему полу. Но стоит Томасу занести в комнату канделябр, как проблема становится очевидной. На правой стороне комнаты зазоры. Они тянутся между досками, словно чёрные трещины на льду.

— Это что? — мой голос звучит спокойнее, чем я ожидала, но внутри бурлит злость.

Томас мнётся, потирая затылок.

— Доски… Те, что из новой партии, из соседней деревни… Они были распилены не совсем ровно. Некоторые шире, некоторые уже. Рабочие старались подогнать, но… сами видите.

Я опускаюсь на