Кавитри - Аман Дж. Беди Страница 9

Лысый тут же отвел взгляд, снова заговорил с тем усатым. Слуги на этот раз принесли серебряные подносы с жареным мясом на шпажках. Сахиб в шляпе-котелке взял парочку, стянул зубами горячий кусок с тонкого металлического прутика и продолжил разговаривать с набитым ртом.

Кави чуть не захлебнулась слюной. Она слышала, как он жует, буквально чувствовала на языке вкус мяса и специй. С трудом сглотнула, и семя ненависти упало-таки в плодородную почву ее души.

Она для них ничто.

Диковинка. Уродливый символ эпохи, в которую каждый из них желал бы родиться. Память о временах, когда субконтинентом владела Империя, которая принесла сюда цивилизацию. Когда тонкие рубашки и галстуки вознесли их, господ, над чернью, когда их сыновья морем отправлялись в Крелин, чтобы получить образование и, вернувшись, стать новой рааянской элитой.

И что же теперь?

Теперь эти аристократы потеряли всякую власть. Последнее поколение потомственных землевладельцев, которые уже не могли завещать землю детям – все имущество отходило Совету, который нынче правил в Раайе. Кави усмехнулась. Все они, умерев, канут в небытие, как их обожаемая Империя.

Еще через час явился продавец жареной кукурузы.

Кави глядела, как он располагается на той стороне дороги, и рассеянно ковыряла болячку на ноге, пока один из художников не цыкнул – мол, не шевелись.

Торговец аккуратно развернул металлическую сетку, накрыл ею чашу с дымящимся углем и один за другим выложил сверху несколько очищенных початков. В одной руке у него, словно по волшебству, возник веер из пальмовых листьев, а другая то и дело переворачивала кукурузу. А потом – Кави аж закусила губу, чтобы не дрожала, – торговец взял ломтик лайма и начал с его помощью втирать в початки смесь соли и молотого чили. Жадно втягивая воздух ноздрями, она подвинулась чуть ближе к дороге.

– Эй, ты! – Художник плюнул ей под ноги. – Не можешь сидеть спокойно, так пошла отсюда! Проваливай!

И махнул рукой в сторону трущоб.

Кави низко наклонила голову, уставилась на его ноги.

– Простите, сааб-джи. Я буду сидеть спокойно.

Художник еще долго ругался и плевался, а Кави, заламывая руки, бормотала извинения. Наконец он вернулся за мольберт, бурча что-то о немытой красноглазой твари и о том, как вернется домой и выльет на себя целых три ведра воды. Нет, четыре!

Кави тоже проворчала что-то под нос и скрестила руки на груди, засунув ладони под мышки.

Больше за время сеанса ничего не случилось. Когда художники закончили, к Кави подошел один из слуг и бросил ей в раскрытые ладони несколько монет.

Четыре райяля. Кокон тупого безразличия, в который она так старательно пряталась, рассеялся без следа. Из глаз хлынули слезы.

Я смогу поесть!

Она вскинула ладонь тыльной стороной ко лбу и так сидела какое-то время. Остальные попрошайки злобно пялились на нее.

Когда сахибы отвернулись, Кави со стоном поднялась на ноги. Колени дрожали, мышцы ныли. Боль в спине нарастала.

На всякий случай она пересчитала монеты снова. Три сразу отложила – надо заново купить соли и риса. Вытерла с подбородка слюну, посмотрела по сторонам и, перейдя дорогу, подошла к торговцу.

Сунула ему под нос монету с чеканным профилем Шри Голмади, давно покойного вождя борьбы за независимость. Ни о ком другом в Раайе не рассказывали столько небылиц.

– Сколько дадите?

Торговец внимательно осмотрел монету, а руки его продолжали жить своей жизнью – вертеть початки и обмахивать угли веером.

– Две штуки. Одну, если хочешь двойную порцию чили.

– Дайте две. Одну с двойным чили. Ну пожалуйста.

Торговец возвел глаза к небу, но все же нехотя кивнул.

Если от еды не прошибает пот, значит, повар пожадничал со специями – вроде бы так говорят? Но этот торговец с чили точно не жадничал. Кави вгрызалась в початок, хотя губы жгло, как огнем, а по вискам текли струйки пота.

Второй ела уже медленнее – растягивала удовольствие. Наслаждалась ароматом и вкусом, сладким хрустом зерен, жгучей остротой чили, заставлявшей откусывать еще и еще.

На той стороне улицы слуги складывали шатер. Художники, натурщики и сахибы давно ушли… и тут Кави застыла, не донеся початок до рта.

Ушли, да не все. Тот сахиб, с тростью, все еще стоял на прежнем месте и все так же внимательно, пристально глядел на нее.

Она встретила его взгляд. Проглотила то, что было во рту, и откусила еще.

Сахиб почему-то счел это знаком. Побледнел, морщинистая рука на оголовье трости задрожала. Металлический кончик застучал по асфальту: старик двинулся через улицу.

Кави нахмурилась, жуя кукурузу. Он что, видел ее раньше? Может, это какой-то пассажир, которому она несла багаж?

Сахиб сделал еще шаг, нетвердый, неуверенный. И вдруг его трость кончиком угодила в узкую, еле заметную трещину в асфальте. Кави с ужасом, но завороженно глядела, как сахиб теряет равновесие.

Позолоченная трость отлетела в сторону. Старик покачнулся и с громким «о-ох» рухнул лицом прямо на асфальт.

А из-за угла вывернула паровая рикша, стала набирать скорость. Кави заметила: водитель толком не глядел на дорогу, пытаясь угомонить компанию школьников, как-то втиснувшихся на заднее сиденье. Один мальчишка вот-вот мог вылететь наружу головой вперед. Отвлекшись на них, водитель не увидел, как сахиб упал. И понятия не имел, что беспомощного старика сейчас переедут все три колеса его рикши, раздавит весом полудюжины беснующихся оболтусов.

Кави бездумно откусила от початка еще, не в силах отвести глаз. Еще несколько секунд, и сахиб-с-тростью станет сахибом-под-колесами. Где-то в темных уголках души плеснуло злорадство. Но уж больно несчастным он выглядел для человека, у которого такая щегольская одежда и начищенные до блеска туфли. По правде говоря, чем ближе она подходила, тем печальнее становилось его лицо. Ближе… Какого хрена она творит?!

Ноги предательски вынесли ее почти на середину улицы.

Старик даже не понял, что случилось, и только размазывал кровь из разбитого носа. А рикша, шипя и плюясь, все так же мчалась прямо на него.

Ужас ледяными щупальцами оплел голову Кави, не давая шевельнуться.

Решайся. Щупальца сжались. Ну же.

Зрачки расширились.

Дыхание застыло в горле.

Если она не станет вмешиваться, отойдет в безопасное место и бросит этого человека в беде, тогда семя ненависти прорастет-таки в ее душе. И душа треснет, как вот этот асфальт. Трещина будет расти, и на одной стороне останется прежняя Кави, безвозвратно потерявшаяся. Та, что