Орден Разбитого глаза - Брент Уикс Страница 8

Разумеется, это не следовало понимать буквально: терпение Пушкаря было короче, чем фитили его орудий. Поэтому Гэвин постарался сделать свой ответ покороче:

– Я и не умирал. Там, у Расколотой Скалы, я захватил своего брата в плен и занял его место. Его друзья понравились мне больше моих, так что я надел его одежду и взял его имя. Но месяц назад я обнаружил, что мой пленный братец окончательно слетел с катушек, и мне пришлось его убить.

Произнести это вслух оказалось так просто! Гэвину казалось, что он никогда не сможет сказать правду, которую так тщательно скрывал. Однако теперь он не чувствовал ничего.

«Я ведь должен почувствовать хоть что-то, правда?»

– Поистине, море посылает мне самые бодрящие загадки, – объявил Пушкарь (на этот раз Гэвин не сомневался, что он употребил непривычное слово намеренно). – Ты меня бодришь! Немудрено, что Азура тебя любит.

Пушкарь сплюнул в воду, но Гэвин видел, что он доволен.

– Так ты Дазен? Чисто в яблочко?

– Я так долго пускал стрелы в темноту, что уже сам не уверен, кто я. Но я был Дазеном. Чисто в яблочко.

Гэвин сам не мог бы сказать зачем, но стоило ему встретить человека, говорящего как-то по-особому, как он начинал ему подражать. Это происходило постоянно: он копировал акценты, подхватывал необычные словечки, стоило ему какое-то время пробыть на одном месте.

– Ты так говоришь, потому что знаешь, что Пушкарь работал на Дазена, – сказал Пушкарь. – Ты лжешь мне. Чтобы втереться.

«Втереться? А-а, в смысле, в доверие!»

– Конечно. А перед тем как умереть от моей руки, мой брат сообщил мне, что при рождении тебя назвали Улуш Ассан. Это были его последние слова. Настолько ты был для него важен.

Глаза Пушкаря опасно блеснули.

– Для Призмы не так уж невозможно узнать старое имя.

– Хорошо. Прежде чем согласиться работать со мной – то есть с Дазеном, – ты наплел мне с три короба небылиц про то, как убил морского демона. Мы сидели в квартале рабов и пили какую-то отвратительную персиковую настойку. Потом ты сказал, что не веришь в то, что сверхфиолетовый люксин действительно существует, и мне пришлось взять перо и устроить небольшую демонстрацию, чтобы избавить тебя от этого заблуждения.

Лицо пирата исказилось озабоченной гримасой.

– Да-а… Пушкарь потратил три заряда, чтобы сбить это проклятущее пляшущее перо! Только вот никакого демона там не было.

Решив не углубляться в этот вопрос, Гэвин продолжал:

– Ты так разозлился, что я боялся, что ты откажешься иметь со мной дело, только поэтому я позволил тебе в него попасть. Но на шестом выстреле, а не на третьем, будем уж честны!

Лицо Пушкаря закаменело. Проклятие! Этот человек настолько привык лгать, чтобы придать себе значимость, что вполне мог считать свою версию правдой. «Ох, Гэвин, зря ты взялся спорить…»

Пушкарь внезапно повернулся и зашагал к середине корабля, оставив Гэвина стоять на ноющих коленях. Однако было ясно, что сейчас не тот момент, чтобы разминать конечности. Два стороживших его пирата выглядели обескураженными, явно не понимая, что от них требуется.

– Рассупоньте ему хваталки! – крикнул Пушкарь, роясь в каком-то бочонке.

С него сняли кандалы, но оставили стоять на коленях.

Пушкарь вытащил что-то из бочонка и швырнул в Гэвина. Тот не удержал это в своих негнущихся, замотанных бинтами руках, и предмет заскакал по палубе. Один из матросов подхватил его и подал Гэвину. Это было большое сморщенное яблоко.

– Отведите его на нос, – приказал Пушкарь. – И следите за ним зорче, чем за аборнейскими козами! Загнанный в угол Гайл – все равно что морской демон в твоей лохани для мытья.

«А я-то думал, что ты никогда не моешься». Впрочем, Гэвин не стал говорить это вслух. Насмешки над человеком, который взял его в плен и распоряжался его жизнью, ничего бы ему не дали, но могли многого лишить. Зубов, к примеру.

Матросы подняли его и потащили на нос. Там его развернули и снова поставили на колени. Пушкарь был в сорока шагах, на корме, в самой дальней от них точке. В его руках поблескивал белый мушкет. «Или все же меч? Хорошо, пусть будет меч-мушкет».

Вдоль всего клинка оружия, до рукояти, шел узор из двух черных извивающихся пересекающихся линий, в промежутках между которыми сверкали драгоценные камни. В тыльную сторону почти на всю длину было вделано дуло небольшого мушкета, оставляя лишь последнюю часть лезвия длиной в ладонь.

Гэвин подумал, что, кажется, где-то уже видел этот клинок, но воспоминание ускользало. Не в ту ли ночь, когда у него была стычка с отцом при участии Гринвуди и Кипа? Ему и прежде доводилось становиться жертвой серьезных столкновений и терять многие часы своей жизни на восстановление; также он знал на войне людей, потерявших память о своих ранениях… «Вроде бы Пушкарь выудил меня из моря, а потом бил плашмя этим самым клинком? Да, наверное, это оно…» От ушибов Гэвин оправлялся до сих пор, но колотых ран у него не было, иначе он был бы уже давно мертв.

«И вообще – что за дурацкая идея? Чтобы выдержать силу взрывающегося пороха, мушкетное дуло должно иметь достаточную толщину, но тогда оружие получается слишком толстым и тяжелым для годного клинка. Что это, чья-то неудачная шутка?»

– Если ты действительно Дазен, то должен помнить нашу маленькую игру! – крикнул Пушкарь.

Разумеется, об этой части их встречи Гэвин Гайл – настоящий Гэвин Гайл – наверняка должен был слышать, так что, даже если бы он сейчас «вспомнил» то, о чем говорил капитан, это ничего не могло доказать. Но Пушкарь, очевидно, этого не понимал.

– В тот день море было спокойнее и ты был от меня в двадцати шагах, – сказал Гэвин.

В тот день юнга обмочил штаны, трясущейся рукой держа яблоко над его головой. Позднее Гэвин слышал версию, будто яблоко располагалось на голове самого юнги – никто не объяснял, каким образом парнишка мог удержать его, стоя на качающейся палубе. Но история, конечно, от этого только выигрывала.

Однако то, что на двадцати шагах было забавной историей, на сорока превращалось в чистое самоубийство. Пусть даже Пушкарь был лучшим стрелком в мире, это не имело значения. Даже с точно таким же зарядом пороха и настолько же туго забитым пыжом, даже если пуля будет идеально круглой, без единого литейного изъяна, даже если не