В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский Страница 10

основания, — тут капитан перенабрал воздуха, — просить вас с братом создать «Меморандум Стругацких», основываясь на модели вашей Зоны Посещения из «Пикника». В реалиях СССР. Современного СССР. Все мыслимые аспекты соприкосновения такой Зоны с государственными, военными, научными и общественными организациями, и с простым населением. Вот такая вот петрушка требуется. И позарез. И срочно. С «комариными плешами», «жгучим пухом», с «ведьминым студнем» ...

— Особенно с «ведьминым студнем», — сказал Стругацкий утрированно понимающе.

— Лично меня больше интересуют живые мертвецы, — возразил капитан.

Стругацкий крякнул.

— Капитан... Кирилл. Отчасти вы правы, я, конечно, да... то есть, вы меня впечатлили. (Слово «отчасти» Стругацкий произносил с ударением на «о».) Это у вас поразительный просто фокус!

— Это не фокус.

Зазвонил телефон.

— Да что ж такое сегодня! Видимо, вас, опять ваш врач, — сказал капитан с удивлением, досадой и озабоченностью одновременно.

— А почему вы уверены? — с одной лишь досадой спросил Стругацкий.

— А по этому телефону сюда никто никогда не звонит. Он вообще не должен звонить.

— Всё это очень странно, товарищ капитан! — заявил Стругацкий, вскочил, решительно проследовал длинными юными шагами к хозяйскому столу, выкопал в книгах телефон, снял трубку и рыкнул:

— Слушаю! Да! Дайте его сюда, а ну-ка! Юра! Слушай! Так! Это я. Садись в машину и езжай на работу. Меня отвезут. Всё нор-маль-но, я тебе говорю. Я тебе повторяю: а-ди-дас! Именно адидас, так! Больше не звони, тут коньяк разливают уже. До вечера, позвоню сразу же тебе. Девкам позвони, передай, что всё адидас. Отбой в танковых войсках! Over!

Он вернулся к столику, уселся поудобней и спросил раздражённо:

— Что у вас там за коньяк?

— «Адидас» — это условное слово? — спросил капитан весело.

— Именно. Всё, мол, окей. Дело не шьют, иголки в уголки глаз не вгоняют.

— А в какую бы вы фразу «адидас» ввернули незаметно от меня?

— Так, дорогой вы мой, если всё нормально, зачем незаметно-то?

Капитан засмеялся.

— Но если бы было ненормально, что надо куда надо тоже ввернул бы, будьте благонадёжны, — продолжал Стругацкий, ухмыляясь в усы весьма самодовольно. — Уж поверьте старому опытному литератору.

— А какое слово тогда было бы?

— Так я вам и сказал.

Коньяк оказался внутри Луны: верхняя половина глобуса откидывалась. Стругацкий аж усы разгладил, оценив. Коньяк оказался ординарный, три звёздочки, никаких чудес. Рюмок не оказалось, капитан показал на бокалы, Стругацкий кивнул. Остановил он капитана, когда коньяка в бокале оказалось на два пальца и попросил «тархунчику, разбавить». Капитан сходил к холодильнику, принёс, натурально, бутылку «тархуна» и шоколадку «Алёнка». «Тархун» был вскрыт им также без применения подручных средств или поверхностей. «Вот это и впрямь здорово у вас получается, — сказал Стругацкий, старый капитан запаса. — У нас один майор глазом умел пиво открывать, тоже было дельно. Очень его уважали». — «Глазом сейчас многие наловчились». Стругацкий сам себе разбавил коньяк, отломил дольку от шоколадки. Чокнулись, и как-то без тоста выпили. В нервы ушло. Стругацкий достал высушенные (дома, на батарее) «столичные», предложил капитану, потом спохватился и спросил разрешения закурить. Капитан закурить разрешил, от сигареты отказался, он никогда не курил и начинать не видел причин. Возникла небольшая проблема с пепельницей, капитан разрешил и её, ловко свернув из обрывка подвернувшейся «Вечёрки» фунтик и намочив ему в «тархуне» ножку. Стругацкий спросил, артиллерист капитан или ракетчик (сам он склонялся ко второму). Капитан неожиданно ответил, что на петлицы можно не обращать, это камуфляж, а вообще-то он сапёр-пограничник, прямо с земли, разминирование, постановка, всякое. «Воевали?» — спросил Стругацкий. «На войне — нет, — ответил капитан, — но дважды ошибался». Стругацкий крякнул, зачиркал спичкой. Пока он курил, молчали.

— Чуть уши не опухли, — сказал Стругацкий, туша окурок в мокром. — Никак не бросить, хоть ты сдохни. Можно мне ещё раз посмотреть на этот кубик?

— Да пожалуйста.

Стругацкий понянчил кубик, дивясь и приноравливаясь, поучился его подвешивать в воздухе, посмотрел сквозь кубик на свет, решил его не нюхать, поскрёб его ногтем, вернул капитану. Капитан закрутил кубик в воздухе волчком, налил ещё коньяка, на три пальца, а кубик поймал и спрятал в кобуру, а кобуру — в портфель окончательно.

— Раньше я его в планшетке таскал, — поведал он, — но было неудобно. Заказал вот кобуру. А в командировках — в портфель.

— Это осмий? — спросил Стругацкий и сам ответил: — Да какой там...

— Это вообще не металл. Он продувается насквозь.

— Серьёзно? Вот же, чертяка какой... — сказал Стругацкий, разбавляя. Пригубил. — Не расскажете, откуда он у вас?

Капитан поёрзал на стуле. Чертыхнулся.

— Да не имею я права... — сказал с досадой. Он рассказал бы Стругацкому всё, что знал, и откуда кубик, и почему он у него, капитана, и даже как они лупили с покойным шефом этот кубик кувалдой и что потом было — рассказал бы. И про лунные фотографии. И про спятившие «Москиты». Но с особенным желанием он рассказал бы брату Стругацкому про сусликов и про ефрейтора Хвостова.

Но.

— Угу… Ага… — сказал Стругацкий понимающе. — Интересно, — вдруг сказал он, — я подумал, а если его, чёрный кубик этот, подвесить над табуреткой крутящейся, знаете, как у пианистов, круглой, и начать поднимать сиденье, начнёт он... весить? И в какой момент... А в воде он тонет? — спросил он.

— Когда весит — тонет. Но воду не вытесняет. А когда невесомый... Тоже тонет, но по-другому.

Стругацкий покачал головой. Фыркнул. Подумал.

— Архимеду бы его, гада, подсунуть… — проговорил он мечтательно. — И вся наука к чертям свинячьим, а!

— А потом Ньютону. Вас бы ко мне в штат, Аркадий Натанович, — сказал капитан с приличной долей льствивости.

— Хых! — сказал Стругацкий. — Ладно. Вот ещё спрошу вас... Могу ли я рассудить так. Что в настоящее время где-то в СССР существует... э... подобное нашей Зоне место?

— Нет. То есть не существует. Прямо сейчас — нет.

Слово «пока» он всё-таки не произнёс, вывернулся на интонации. Оставил за кадром, висеть в воздухе, как кубик. И — разлил по третьей, и они выпили. На Стругацкого неотвратимо наступала сонливость. Не болезненная, не от выпитого, а здоровая, хорошая сонливость, славная, сытая. Он давно отвык, даже и забыл про неё, замечательную, возникающую от насыщенного общения с серьёзным