К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 9

Вмешательства желательно избегать.

Я видел это яснее, чем собственные пальцы на столе, и понимал, что никто, кроме меня, этих слов не замечает. Табличка между тем медленно поблекла и исчезла, словно растворилась в воздухе. А я снова остался один в полутёмной комнате, где пахло воском, старым деревом и чуть кисловатыми чернилами.

Вызвать это явление по своей воле пока не получалось. Штуковина являлась тогда, когда ей было угодно, и уходила, не удосужившись объяснить, по каким законам живёт. Это раздражало меня не меньше, чем любая человеческая хитрость.

Но важнее всего было другое: вмешательства не требуется. Значит, ход событий, который я сейчас запускал, укладывался в некий допустимый для этой системы порядок.

От этой штуковины веяло такой знакомой, холодной равнодушной логикой, что я невольно усмехнулся в темноте. Подобное я видел и в своём веке…

Я аккуратно сложил лист, задул свечу и тоже лёг, позволяя усталости, наконец, одолеть меня.

Каким бы ни был этот невидимый порядок, цель у меня оставалась своя, вполне земная и ясная. И именно ради неё мне была нужна эта бумага в том виде, в котором она была составлена сейчас. Без неё утро могло превратиться в поражение ещё до того, как начнётся.

* * *

— Ну что же, Сергей Иванович, я, как вы изволили выразиться, готов к труду и обороне, — сказал ревизор с натянутой бодростью.

Он в третий раз повернулся к мутноватому зеркалу в простенке, поправляя ворот чистой, накрахмаленной рубахи. Ревизор уже успел пригладить волосы, сменить сюртук на более новый, с ещё не лоснящимися локтями. И теперь рассматривал себя с таким тщанием, будто собирался не на официальную службу, а на свидание в доме уездной барышни, где важна каждая складка и блеск каждой пуговицы.

Я считал опрятность необходимой, особенно для человека его положения, но в этой суетливой старательности чувствовалась отнюдь не служебная строгость. Это была попытка спрятать тревогу под внешней щепетильностью, и оттого всё это выглядело нарочито и почти даже жалко.

— Пойдёмте, — произнёс, наконец, Алексей Михайлович, словно поставив точку в собственных колебаниях.

— Пойдёмте, — согласился я, убирая в кожаную папку листы бумаги, перья и складную песочницу для подсушивания чернил.

Их я уже считал своими постоянными спутниками. Хотя и сам удивлялся, с какой быстротой привыкаю к этим предметам, будто пользовался ими всю жизнь.

Мы спустились по узкой деревянной лестнице с перилами, отполированными руками десятков постояльцев. Вышли из двухэтажного здания гостиницы «Орел», в котором снимали комнаты, прямо на улицу.

В этот момент я впервые увидел город при полном дневном свете, а не сквозь сумерки и огонь свечей. Передо мной открылась картина, к которой я не был готов ни по книгам, ни по обрывочным воспоминаниям прежнего обладателя этого тела.

Широкая, но неровная улица была утоптана до плотности едва ли не бетонной. По ней медленно тащились подводы с высокими колёсами. На обочине стояли низенькие деревянные дома с резными наличниками. Были лавки с вывесками, написанными густой краской, где буквы казались непривычно округлыми и будто тяжёлыми. Я заметил редкие фонари на столбах, ещё ненужные при свете солнца, выглядевшие здесь несколько чужеродно. И быстро представил, как, приставляя к каждому лесенку, их зажигает фонарщик.

Для меня видеть все это было… необычно. Я, как человек, впервые попавший в чужую эпоху, старался теперь же запомнить каждую мелочь. От запаха свежего навоза, хвостом тянувшегося от проехавшей телеги, до криков торговок у хлебной лавки…

Ведь без этих деталей невозможно по-настоящему понять мир, в который я угодил.

И почти сразу же я заметил другое, куда более важное. На нас смотрели. Явно не из праздного любопытства, как на всех приезжих, и даже не завистливо, поскольку одеты мы были хорошо. Смотрели пристально и оценивающе.

Мужик, опершийся на оглоблю, задержал взгляд из-под бровей. А пройдя ещё несколько шагов, я успел увидеть, как он негромко сказал что-то стоявшему рядом приказчику, и тот тоже посмотрел на нас. У лавки двое мещан умолкли, когда мы проходили мимо. А у калитки старуха, делавшая вид, что занята бельём, так и пялилась на ревизора, не поворачивая головы.

Я понимал, что происходит, на уровне инстинкта. Эти здорово потрепанные жизнью люди не хотели ни никаких перемен. Жилось им несладко, и если б и пришло что-то новое, то они не ждали от этого ничего хорошего. А появление в их уезде таких гостей, как мы, добрых новостей и не предвещало.

Здание, к которому мы подошли, было в два этажа из кирпича, с простым, но аккуратным фасадом. Оно выделялось среди приземистой деревянной застройки тяжестью и основательностью.

Над входом висела табличка с надписью «Городская управа», выполненная крупными, тщательно выведенными буквами.

Дверь была дубовая, с массивной латунной ручкой, истёртой до матового блеска.

По обе стороны от входа стояли два городовых в тёмных кафтанах. Оба сделали вид, что не обращают на нас никакого внимания. Однако я видел, как один из них выпрямился, когда ревизор поравнялся с крыльцом.

Мы остановились на мгновение перед ступенями, когда к крыльцу управы подкатила лёгкая дорожная бричка. В глаза бросились аккуратно вычищенные колёса и лаковая рессора. Кучер, ловко сдержав вожжи, помог выйти пассажиру. Из брички с важным видом сошёл Голощапов.

Глава 4

Ефим был среднего роста даже по нынешним меркам, но держался так, словно пространство вокруг само уступало ему дорогу и буквально стелилось под ноги. На нем был тёмный сюртук без единой складки, перчатки, которые он не спешил снимать, и трость, скорее для вида, чем по необходимости.

В его манерах было что-то показное, почти театральное. А уверенность Голощапова была выученной и потому особенно старательной.

— О, Алексей Михайлович, — произнёс он с мягкой улыбкой, чуть кивая, будто приветствовал старого приятеля, — как ваше самочувствие нынче? Надеюсь, ночь прошла спокойнее.

Я уловил это мгновенно: он говорил так, будто вчерашний вечер был всем известной и хоть и неприятной, но уже перевёрнутой страницей. Но именно в этой вежливости скрывалось куда больше смысла, чем в открытой грубости.

Меня же он окинул взглядом куда более долгим, чем того требовали приличия. В его глазах было раздражение, тщательно прикрытое учтивостью. Голощапов с первого же мгновения отметил во мне помеху, которая уже успела испортить тщательно выстроенный ход.

— Благодарю за участие в моём здоровье, — ответил Алексей Михайлович.

Ревизор чуть напрягся, очевидно, тоже услышав в этих словах скорее предупреждение, чем дружелюбие. Выражение лица у него стало натянутым,