К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 8

— Вы так говорите, будто у меня был выбор, — вырвалось у него. — Просто вы… вы не до конца понимаете, насколько серьёзные здесь дела творятся.

Алексей замолчал на полуслове, будто прикусил язык. Замялся, отвернулся к окну, к тёмному стеклу, в котором отражалась свеча и его собственное изможденное после происшедшего лицо.

— Потому что… — начал ревизор и тут же осёкся, споткнувшись о собственные слова. — Там, наверху… любят, когда всё тихо.

Он не не назвал ни одной фамилии, но мне этого и не требовалось. Я услышал всё между строк: слишком ровный, будто бы выученный и отрепетированный страх. Причем направленный отнюдь не на уездных чиновников. Кому-то «наверху» был нужен красивый итог.

Я продолжал писать, словно его слова меня не особо волновали, хотя именно ради этого разговора я и вёл Алексея Михайловича туда, куда он сам боялся заходить. Потому что если сверху от ревизора требуют тишины, значит, здесь, в уезде, чувствуют, что их прикрывают, и потому действуют смелее. А безопасный противник, уверенный, что за ним стоят, всегда наглеет. Но и ошибается он чаще, чем тот, кто боится.

Я уже понимал, что ключевая причина метаний Алексея кроется отнюдь в уездных чиновниках. Почти готов ручаться, что конфликт у него был с отцом.

А надломы в отношениях между отцом и взрослым сыном почти никогда не возникают сами по себе. За ними тоже, и даже в первую голову, всегда стоит чьё-то влияние или чья-то выгода. Мне хотелось прояснить это ради понимания всей расстановки сил.

— Кто любит, Алексей Михайлович? — мягко переспросил я.

Алексей заговорил тише, с заметным усилием подбирая слова.

— Мой папаша… — начал он и осёкся, проведя ладонью по лицу. — Неважно, простите, Сергей Иванович, но я не могу и не считаю правильным посвящать вас в дела личные, никак не связанные с нашей службой. Но… вы, верно, полагаете, что я изволю шутить? Думаете, что у меня нет оснований опасаться?

Я чуть сместил перо, чтобы строка легла ровнее, и не торопился отвечать, давая ревизору понять, что решение говорить или молчать остаётся за ним.

— Честно говоря, я не знаю, что именно вы думаете, — ответил я.

Ревизор будто решился и сделал шаг ближе к столу.

— Так вот, смотрите!

Он сунул руку за пазуху халата, вынул оттуда сложенную вдвое газету и осторожно развернул ее передо мной. Я отложил перо, чтобы не поставить кляксы, и перевёл взгляд на желтоватый лист.

Вверху газеты, среди мелких заметок, бросался в глаза заголовок:

«Ревизор погиб при пожаре в уездном городе. Причины не установлены».

Газета была потертой на сгибах и заметно помятой, я глянул вниз, на дату внизу колонки, и понял, что события обозначены прошлым годом. Значит, сюда уже приезжал ревизор и здесь же погиб.

Хм…

— А вы где эту газету взяли? — уточнил я, не скрывая уже делового интереса.

— Да вот… когда отлучался в уборную, совершенно случайным образом обнаружил в дверях своей комнаты, — пояснил Алексей. — Вот только вы же понимаете, что это не случайность.

Я и вправду не сомневался, что вся эта история с газетой возникла не случайно. Подобные приёмы давления были весьма удобны для тех, кто хотел держать ревизора в узде.

Как знать, при каких обстоятельствах погиб его предшественник, но одно вполне очевидно: насколько ловко эта смерть превращена в инструмент воздействия. Страх почти всегда разрастается быстро и парализует волю, его можно подкармливать и направлять.

Однако мне нужна была подпись под документом, и потому я перевёл взгляд снова на свой лист и молча довёл перо до последней строки. Перечитал написанное.

— Вы правы, — сказал я, пододвигая лист к Алексею. — Изложить лучше мягче, чем я задумывал поначалу. Прошу вас поставить свою подпись.

Алексей Михайлович склонился над бумагой и, шевеля губами, негромко прочёл написанное. Облизал пересохшие губы. Потом кивнул.

— Вы правы… в таких выражениях это можно подписать. Хорошо, что вы меня услышали.

Ревизор взял перо, и я заметил, как оно на миг дрогнуло в его пальцах. Он боялся, что после этого росчерка уже не будет ему пути назад. Но чёрная черта легла на лист ровно, как положено чиновничьей подписи. А вместе с ней словно захлопнулась дверь, за которой оставалась вся его прежняя нерешительность.

— Теперь отступать некуда, — негромко пояснил я. — Либо вы ревизор, либо же лишь безгласая закорючка.

Алексей медленно выдохнул, принимая сказанное как должное. Аккуратно сложил газету, убрал её снова к себе и устало потер виски.

— Что ж, тогда отдыхайте, Сергей Иванович, — сказал он немного спокойнее. — Завтра мы с вами отправимся к господину Голощапову и вручим ему официальный запрос.

В голосе ревизора всё ещё звучала тревога.

— Обязательно лягу, сразу после вас, — заверил я.

Ревизор быстро устроился на кровати, отвернувшись к стене, совершенно измученный минувшим днем. Через несколько минут его дыхание выровнялось, Алексей стал проваливаться в сон. Вскоре по комнате уже разнёсся храп.

Я ещё некоторое время сидел за столом, глядя на подписанный лист при свете свечи. Я хорошо понимал, что утро принесёт нам не просто разговор с городским головой. Это будет начало куда более жёсткой и опасной игры.

Я подождал немного, прислушиваясь к ночной тишине старого дома. Помимо посапывания Алексея, сквозь стены доносилось еле слышное поскрипывание балок и редкий вздох ветра в щели рамы.

Потом я вновь перевёл взгляд на лист, на котором уже стояла подпись ревизора. Под ней оставалось достаточно пустого пространства…

Я, не колеблясь, снова обмакнул перо в чернильницу, чувствуя, как тяжёлая бородка послушно напитывается густой, почти смоляной влагой.

Я дописал строки, выводя медленно и разборчиво: «Прошу зарегистрировать по входящему № немедля». Ниже, чуть отступив, добавил: «Копию сего запроса приобщить к ревизионному делу».

В этих двух коротких фразах было больше силы, чем во всех грозных оборотах, которые можно было бы вставить в сам текст.

Когда я закончил, то перечитал документ целиком. В деловой бумаге здешнего времени важна была не только точность, но и стройность языка. Именно в этом я, человек из иного века, только начинал разбираться, словно ученик, что вынужден осваивать чужую азбуку на ходу.

И в тот миг, когда я отложил перо, перед глазами снова возникло то странное, словно чуть мерцающее наложение поверх реальности, к которому я уже начал понемногу привыкать. Хотя и не доверял ему ни на йоту. Прямо в воздухе проступили сухие, чужие строки, будто выбитые на невидимой дощечке:

[ШТАМП: СРОЧНО]

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Без регистрации в канцелярии документ силы не имеет.

Риск подмены при передаче