Для тебя бессмертный - Сим Симович Страница 8

Дыра в стене зияет чернотой. Внутрь врывается ветер.

В зале — гробовая тишина. Слышно только треск поленьев в очаге.

Четверо оставшихся наемников стоят с обнаженными клинками. Но никто не делает шаг. Они смотрят на дыру. Потом на Виктора. Потом снова на дыру.

Виктор отворачивается от них. Подходит к огню. Берет табуретку, ставит ближе к пламени. Садится.

Протягивает руки к огню. Пар начинает валить от рукавов гамбезона.

— Эй! — один из наемников, самый молодой, делает неуверенный выпад. Честь отряда требует крови. — Ты покойник!

Лязг.

Что-то тяжелое падает на стол между Виктором и наемниками.

Все оборачиваются.

Сержант Бертран.

Он стоит, опираясь на двуручный меч в ножнах. Жует свою вечную лакрицу. Лицо скучающее. Рядом с ним — десяток городских стражников с алебардами.

— Хватит, — голос Бертрана тихий, но перекрывает шум крови в ушах. — Представление окончено.

Наемник опускает меч.

— Он убил Ганса! Выкинул в окно!

— Ганс живой, — Бертран сплевывает черную слюну в огонь. — В дерьме, правда, по уши, но живой. Жир спас. А вы… — он обводит взглядом четверку. — Убирайтесь. Или я прикажу повесить вас за нарушение спокойствия. Завтра отплытие. Мне не нужны трупы в таверне.

Наемники переглядываются. Злоба борется со страхом. Страх побеждает. Они пятятся, бормоча проклятия, и исчезают в толпе.

Бертран подходит к огню. Ставит ногу на лавку рядом с Виктором. Смотрит на профиль гиганта. На спокойные руки, греющиеся у пламени.

— Ты не носильщик, — говорит сержант. Утверждение.

Виктор молчит. Смотрит на угли.

— Носильщики не кидают боровов в окна одной левой, — продолжает Бертран. — И не сидят так спокойно, когда в спину дышит сталь.

Сержант наклоняется ближе. От него пахнет кислым вином и старой кожей.

— Кто ты? Дезертир? Беглый рыцарь?

Молчание.

— Плевать, — Бертран выпрямляется. — Мне плевать, кто ты был. Важно, кто ты есть. А ты — таран.

Он достает из кошеля монету. Золотой. Крутит в пальцах.

— Я переведу тебя из обоза. В авангард. Жалованье двойное. Но и сдохнешь первым. Согласен?

Виктор поворачивает голову. Хруст шеи.

Взгляд голубых глаз встречается с прищуром старого вояки. В этом взгляде нет жадности до золота. Нет страха смерти. Только холодное понимание сделки.

Авангард — это битва. Битва — это место, где зверь может быть собой.

— Согласен, — голос Виктора звучит как треск горящего полена.

Бертран кидает монету. Виктор не ловит ее. Золото падает в золу у его ног.

— Завтра на рассвете. Порт. Не опаздывай, таран.

Сержант разворачивается и уходит, расталкивая зевак.

Виктор остается у огня. Он смотрит, как пламя пожирает дерево. Тепло проникает в кости, разгоняя могильный холод.

В углу зала, спрятавшись за бочкой, Жан «Крыса» крестится, глядя на спину своего нового друга. Он только что выиграл кучу денег на ставках, но радости нет. Только липкий страх от понимания, с кем связала его судьба.

Зверь греется. Зверь ждет.

Дувр. Край земли.

Здесь мир заканчивается. Обрывается резко, будто отсеченный гигантским топором. Белые скалы, изъеденные ветром и солью, нависают над свинцовой водой, похожие на обнаженные кости черепа великана. Небо сливается с морем в единую серую массу, давящую на плечи.

Дождя нет. Есть взвесь. Ледяная, соленая пыль, висящая в воздухе. Она оседает на губах, превращая каждый вдох в глоток рассола. Она разъедает железо кольчуг, заставляет кожу дубеть, а дерево гнить.

Порт — муравейник, растревоженный палкой.

Тысячи людей стекаются к причалам. Узкие улочки Дувра забиты. Река из тел, телег, лошадей и оружия течет вниз, к воде. Грохот стоит такой, что не слышно собственного крика. Ржание коней, которых силой загоняют на трапы. Скрип лебедок. Удары молотков. Ругань на десятках языков — английском, французском, нормандском, валлийском.

Виктор идет в общем строю.

Шаг тяжелый, впечатывающий сапоги в мокрую гальку. Гамбезон, просоленный потом и морем, сидит как влитая кожа. На плече — мешок с пожитками: точильный камень, запасные портянки, кусок вяленого мяса. На поясе — фальшион в грубых кожаных ножнах.

Он не смотрит по сторонам. Взгляд устремлен вперед, на лес мачт.

Корабли.

Сотни их. Когги — пузатые, неуклюжие, похожие на деревянные скорлупки орехов. Эснекки — длинные, хищные, с высокими носами. Они качаются на волнах, трутся бортами о причал, скрипят, словно жалуются на судьбу.

Запах порта перебивает все. Гниющая рыба. Деготь. Мокрые канаты. Человеческие испражнения, стекающие в гавань. И над всем этим — острый, металлический запах моря.

Для большинства рекрутов это запах страха. Крестьяне из глубинки Йоркшира никогда не видели столько воды. Для них море — это бездна. Могила без креста.

Рядом семенит Жан. Лицо Крысы зеленоватое, под цвет воды в гавани. Руки судорожно перебирают связку амулетов на шее — заячья лапка, ржавый гвоздь с распятия, какой-то сушеный корень.

— Плюнь, — шепчет Жан, дергая Виктора за рукав. — Плюнь через левое плечо, здоровяк. Дурной знак. Чайка села на мачту задом наперед. Мы утонем. Точно утонем.

Виктор не плюет. Он останавливается у трапа.

Корабль перед ними — «Морской Вепрь». Старое, латаное судно с широкой палубой. Борта покрыты слоем водорослей и ракушек. Из трюма тянет кислым духом — там уже погрузили припасы. Бочки с солониной, мешки с зерном, бочонки с элем.

Трап — две скользкие доски, переброшенные с камней на борт. Перила — провисшая