Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 7

Я смотрел на него.

— Слёг — в каком смысле?

— Тиф.

Я молчал.

— Сейчас — в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет — «может не выздороветь».

Я кивнул.

— Конев.

— Да.

— Я бы хотел — съездить.

— Знаю. Я и сам — собирался предложить.

— Когда?

— Завтра. Я отпускаю — на трое суток.

— Спасибо.

— Не за что.

Конев помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Тиф — не быстро. Если не повезёт — три-четыре недели. Если — повезёт — месяц с выздоровлением. Не знаем.

— Знаю.

— Хорошего — мало.

— Знаю.

Я вышел.

В коридоре — Огурцов. У окна, как всегда.

— Серёж.

— Я.

— Шукшин.

— Откуда знаешь?

— Зыкин сказал. Только что.

— Едем завтра.

— Знаю.

— На трое суток.

— Шукшин в санбате?

— В санбате.

— Я с тобой пойду.

— Иди.

К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.

Дивизия стояла под Уманью — украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была — особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.

Шмыгалёв вышел встречать сам — я не ожидал. Генерал-лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.

— Ларин.

— Шмыгалёв.

Мы пожали руки. Шмыгалёв — постарел. За полгода — заметно постарел.

— Как Шукшин?

— Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит — «или сегодня-завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».

— То есть — неопределённо.

— Неопределённо.

— Я могу — к нему?

— Можешь. Я туда тоже захожу — каждый день.

— Сейчас?

— Сейчас.

Мы пошли. Огурцов — с нами.

Санбат — большая изба на окраине деревни. Внутри — десять коек, на восьми — больные. Шукшин — в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой — табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.

Я сел на табурет. Огурцов — рядом, на скамье. Шмыгалёв — у двери, не сел.

Шукшин дышал — коротко, неглубоко. Лицо — жёлтое, ввалившиеся щёки. Глаза закрыты. Под одеялом — он казался — меньше, чем я его помнил.

— Полковник Шукшин.

Не ответил.

— Это — Ларин. Подполковник Ларин. Приехал — увидеть вас.

Шукшин шевельнул веками. Едва-едва. Глаз не открыл.

— Я слышу, — сказал он. Голос — тихий, как будто издалека.

— Хорошо.

— Подполковник Ларин.

— Да.

— Я рад.

— Я тоже.

Помолчали. Шукшин — собирался с силами для каждой фразы.

— Подполковник.

— Да.

— Я — может, не выйду.

— Знаю.

— Если — не выйду.

— Слушаю.

— Я в декабре сорок второго — взял у вас тетрадь в руки. Помните?

— Помню.

— Сорок одно имя было.

— Сейчас — около трёхсот.

— Я думал — об этом часто.

— О чём?

— О том, что вы их — помните. Каждого. Это — редко.

Я молчал.

— Я тоже — стараюсь помнить. У меня — свой блокнот. У командиров штаба свои тетради. У всех, кто видит — свои.

— Знаю.

— Но вы — первый, кого я видел, кто это — записывает руками. Не считает «потери», а — записывает имена.

— Это — мой принцип.

— Это — правильный принцип.

Шукшин закашлялся. Тихо, но — больно — было слышно.

— Подполковник.

— Да.

— Если умру — у меня в кармане шинели — записная книжка. Возьмите. Там — мои имена. С июня сорок первого.

— Возьму.

— И — занесите в свою тетрадь.

— Занесу.

— Чтобы — они не пропали.

— Чтобы не пропали.

Шукшин закрыл глаза. Снова — тяжело.

— Подполковник.

— Да.

— Я — устал.

— Отдыхайте.

— Подождите минуту.

— Жду.

Он лежал, дышал. Я ждал.

— Подполковник.

— Да.

— Я хочу — сказать одну вещь.

— Слушаю.

— Я в декабре сорок второго первый раз — увидел вас. Я тогда подумал — «этот человек — больше, чем выглядит». Я никогда — не спросил, в каком смысле. Я и не спрашиваю.

— Знаю.

— Я просто — рад был — что вы — у нас были.

— Шукшин.

— Да.

— Я тоже — был рад.

— Спасибо.

— Не за что.

Шукшин помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— У моей жены — адрес. В Москве. В шинели, в нагрудном кармане. Сообщите ей. Если — что.

— Сообщу.

— Скажите — спокойно ушёл.

— Скажу.

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Снова — задремал, но не во сне, а — в полузабытьи.

Я сидел минуту. Потом — тихо встал.

— Шукшин.

Он не ответил.

Я подошёл к двери. Огурцов и Шмыгалёв вышли первыми. Я — за ними.

В коридоре — у дверей санбата — Шмыгалёв сказал:

— Ларин.

— Да.

— Я последние десять минут — почти не дышал.

— Знаю.

— Шукшин — много слов потратил. Это для него — много.

— Знаю.

— Это значит — он понимал, что — последние.

— Видимо, да.

— Подполковник.

— Да.

— Шукшин был — мой самый близкий человек в дивизии. Я — не знаю, как буду без него.

— Знаю.

— Прости, что говорю — тебе.

— Не за что.

Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было — редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но — сейчас нужно.

— Шмыгалёв.

— Да.

— Я тебе — на этой неделе ещё телеграфирую.

— Хорошо.

— А Дёмин — где?

— На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.

— Здоровый?

— Здоровый.

— Хорошо.

— Корнилов — в строю?

— В строю.

— Тарасов?

— Тарасов — у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.

— Хорошо.

— Гаранин — в звании генерал-майор. Командир дивизии. Не моей — соседней, та же армия.

— Все живы.

— Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и — может быть — Шукшина.

— Может быть.

Шукшин умер в ту же ночь.

Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал — лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.

— Ларин.

— Знаю.

— Без слов.

—