Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 6

— Так точно.

Я смотрел.

— Конев.

— Да.

— Самойлов держится?

— Держится. По первой сводке — да.

— Хорошо.

Через шесть часов — вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но — порядок не потерял. Это значило — он не растерялся. Он сделал — отход по плану, а не паническое отступление.

Я выдохнул.

Огурцов рядом — не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.

— Сёма.

— Да.

— Самойлов — держит.

— Знаю.

— Я волновался.

— Знаю.

— Сейчас — меньше.

— Хорошо.

Через ещё четыре часа — Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него — кончились силы. Не — топливо, не — снаряды. Просто — кончился темп удара. Это — то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника — главное, что мы можем у него отнять.

К утру четвёртого февраля — Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.

Самойлов — удержал.

Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.

— Окулов. Ларин.

— Слушаю, подполковник.

— Передайте Самойлову — мою личную благодарность.

— Передам.

— Скажите — он первый бой — прошёл. Сержанты его теперь — примут.

— Передам.

— И — спасибо.

— Не за что.

Я положил трубку.

Конев смотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Это — была проверка для Самойлова.

— Знаю.

— И — он прошёл.

— Прошёл.

— Спасибо.

— Не за что.

К семнадцатому февраля — котёл ликвидирован.

Около тридцати тысяч немцев — убито или взято в плен. Часть прорвалась — у них всегда какая-то часть прорывается. Но — операция выполнена.

Конев — после ликвидации — собрал штаб. Не для парадного — для рабочего разбора.

— Товарищи. Корсунь-Шевченковский закончен. Спасибо за работу. Завтра — отдых, послезавтра — планирование следующей операции.

Все кивнули.

Я вышел из штабной палатки в свою. Огурцов уже там — сидел у печки.

— Сёма.

— Я.

— Закончили.

— Знаю.

— Тридцать тысяч.

— Тридцать тысяч.

— Свои потери — не такие большие, как могли быть.

— Это — хорошо.

— Это хорошо.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Ты — спокойный сегодня.

— Знаю.

— Раньше — после операции — был — напряжённый. Сегодня — нет.

Я подумал.

— Сёма. Я устаю меньше — потому что больше — не делаю руками.

— Знаешь — что делают другие.

— Да. Делают — другие. Я — координирую.

— Это — другая работа.

— Совсем другая.

— Тебе — нравится?

— Не «нравится». Достаточно.

— Хорошо.

Огурцов закурил.

Я сел рядом. Печка трещала. За окном — февральская ночь, ясная, морозная.

— Сёма.

— Да.

— Январь кончился. Февраль на середине. До мая — три месяца с лишним.

— Знаю.

— Не «до Берлина». До нашей старой границы. До Днестра.

— Это первый этап.

— Первый этап.

— Дальше — Белоруссия. Польша. Германия.

— Дальше — много.

— Много. Но — идём.

— Идём.

— Сёма.

— Да.

— Я тебе — что-то скажу.

— Слушаю.

— Если — в этой войне — что-то со мной случится — ты вернёшься в Кубышево один.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Не говори.

— Я говорю — на всякий случай. Я в штабе, у меня — относительно безопасно. Но — снаряд может прилететь куда угодно.

— Знаю.

— Поэтому — говорю.

— А я — тебе скажу обратное.

— Слушаю.

— Если — что — со мной — ты пойдёшь в Кубышево и заберёшь корову. У моей сестры. Она — твоя.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Я.

— Я не возьму корову.

— Возьмёшь. Сестра ей — не нужна. У неё своя. А моя — тебе.

— Зачем мне корова?

— Затем, что — она наша. Моя — наша. Если я — не приеду, она — пусть будет у тебя.

— Сёма. Это — нелогично.

— Это — логично, — сказал Огурцов. — Корова — не вещь. Корова — это память. У сестры — память о матери. У тебя — память обо мне. Это — правильно.

Я молчал.

— Серёж.

— Да.

— Договорились?

— Договорились.

— Хорошо.

Огурцов докурил.

Я смотрел на огонь в печке.

Корсунь-Шевченковский — закончен. Самойлов — выстоял. В тетради — три новых имени из дивизии Самойлова, никого из ближнего круга. Кубышево — за горизонтом, ждёт. Корова — между нами, как залог.

Это был — первый месяц последнего года.

Идём.

Глава 2

Февраль кончался распутицей.

Это была украинская распутица сорок четвёртого года, та самая, о которой потом в книгах писали как о «грязи, которая выиграла войну за немцев». На самом деле — грязь выиграла за всех. Мы тоже — буксовали в ней одинаково. Танки тонули по башню, грузовики становились без надежды. Кавалеристы и пехота — шли пешком, по колено в чёрной густой жиже.

В штабе у Конева — это всё видно было — как замедление стрелок на карте. Дивизии вместо двадцати километров в сутки делали по три-пять. Это было — обычно для распутицы, но Конев не любил замедление.

— Калюжный.

— Да, товарищ генерал армии.

— Какие у нас потери от грязи?

— В технике — нечем мерить. Не «потери», но — застряло около двадцати процентов транспорта.

— Это много.

— Это много.

— Ларин.

— Да.

— Ваше мнение?

Я думал.

— Конев. Грязь — естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но — мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас — март и половина апреля на подготовку. Если за это время — переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее — потом ударим, и Манштейн не успеет.

— Это — план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.

— Тогда — у вас с Ватутиным — одна голова.

— Голов — две, мысль — одна. Это бывает у работающих рядом.

Я кивнул.

Конев — впервые за весь день — улыбнулся коротко. Это значило — настроение у него относительно ровное. Корсунь-Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь — оперативная победа фронта в его жизни. Конев был — на крыле.

— Ларин.

— Да.

— Сегодня — телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.

— Да.