Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 58

Масато шагнул вперёд.

Ни реяцу, ни вспышек, ни кидо.

Только шаг — мягкий, бесшумный, выверенный.

Как движение хирурга перед первым разрезом.

Первым двинулся Гин.

Без предупреждения, без лишних слов — просто шаг, и воздух рванулся вместе с ним.

Масато ушёл в сторону, почти не глядя, — движение лёгкое, будто он знал, куда именно падёт лезвие.

Металл просвистел у виска, срезав несколько прядей волос.

Он не стал отступать.

Наоборот, приблизился — короткий рывок, низкая стойка, удар коленом в рёбра.

Гин принял его предплечьем, улыбаясь.

Ответ — хлёсткий, короткий, точно в солнечное сплетение. Масато отшатнулся, сгибаясь, но сразу же шагнул вперёд и, пользуясь моментом, вцепился в запястье врага, пытаясь вывернуть меч.

Гин легко освободился — слишком легко.

Пальцы, скользнув, оставили тонкий порез на ладони Масато.

Он даже не моргнул — только выдохнул, наблюдая, как кровь медленно катится вниз по пальцам.

— Унохана-тайчо, должно быть, гордится, — лениво произнёс Гин. — Её ученики теперь не только режут, но и терпят.

Масато ответил тихо:

— Она учила меня резать ровно, без излишков.

И ударил.

Не красиво, не благородно — коротко, в лицо.

Гин успел повернуть голову, кулак скользнул по щеке, но звук удара всё равно расколол тишину.

В ответ — лезвие блеснуло сбоку, и Масато инстинктивно закрылся локтем.

Острая боль.

Кровь.

Он не отступил.

Сделал шаг вперёд, другой, и теперь они оказались почти вплотную.

Глаза в глаза.

Улыбка против усталости.

Гин первым нарушил равновесие — короткое движение запястьем, удар гарды в подбородок.

Масато отбросило назад, он споткнулся, но удержался, скользнув по земле.

Пыль поднялась, осела, снова тишина.

— Всё ещё стоишь, — протянул Гин. — Ты бы стал неплохим подопытным.

— А ты — неплохим трупом, — ответил Масато, не поднимая голоса.

Он бросился вперёд, на этот раз агрессивно.

Плечом — в грудь, рукой — за рукоять меча. Гин ушёл в полубок, но Масато, используя инерцию, ударил коленом в живот, а потом кулаком по шее.

Гин дернулся, отшатнулся, хрипло засмеялся:

— Фух… вот за что люблю четвёртый отряд. Они знают, как сделать больно и чисто.

Масато не стал отвечать.

Он просто дышал.

Тяжело, глубоко, выверенно.

Руки дрожали от усталости, но он заставил их сжаться.

На губах — кровь, во рту — металлический привкус.

Гин снова атаковал.

Шунпо — короткий, но быстрый, в упор.

Масато успел только уйти корпусом, но лезвие всё равно вскользь рассекло плечо.

Резкий, выученный за годы инстинкт — шаг вперёд, в зону противника, где меч уже не опасен.

Удар в бедро, затем в колено. Гин потерял равновесие, отступил.

Масато толкнул его, и оба упали на камень.

Пыль, дыхание, близость.

Гин оказался сверху, прижимая Масато мечом к земле.

Металл у горла, улыбка — всё как надо.

Но Масато внезапно перестал сопротивляться.

Просто посмотрел в глаза.

И, когда Гин расслабился на долю секунды, ударил головой.

Глухой стук.

Гин отшатнулся, потеряв хватку.

Масато перекатился, встал.

На лбу кровь, но в глазах — огонь.

— Тебе не идёт играть с ножами, — сказал он, тяжело дыша. — У тебя руки хирурга, но разум вора.

Гин ухмыльнулся, смахивая кровь с губ.

— А у тебя — рот философа и рефлексы зверя. Айзен был прав, вы, медики, опаснее, чем кажетесь.

Он снова двинулся, на этот раз без улыбки.

Меч двигался по дуге — нешироко, но точно, как удар змеиной челюсти.

Масато пригнулся, шаг вперёд, и… снова вцепился в руку Гина, закручивая сустав.

Хруст.

Всё, что последовало, было больше похоже на драку, чем на бой.

Локти, колени, пыль, удары — хаос без формы, где инстинкт важнее техники.

Гин бил быстро и грязно — по глазам, по рёбрам, коленом в живот.

Масато отвечал не лучше — бросал пыль, бил по ногам, использовал всё, что попадалось под руку.

Ни один не выглядел красиво.

Зато оба — живыми.

И всё это время фиолетовое сияние “Мурасаки” тихо пульсировало вокруг, как равнодушный зритель.

В конце они разошлись — оба на ногах, оба измотаны, в крови и поту.

Тишина снова легла между ними, только дыхание нарушало её ритм.

Масато сжал кулаки.

Он чувствовал, как каждая мышца горит, как тело кричит “хватит”, но разум отказывался слушать.

Он сделал шаг.

Ещё один.

Гин поднял меч, держа его уже неровно.

Масато не атаковал. Он просто пошёл вперёд, пока между ними не осталось ничего — ни воздуха, ни пространства.

И тогда он сказал почти шёпотом:

— Ты знаешь, Гин… иногда, чтобы кого-то исцелить, нужно сперва его сломать.

И ударил.

Не быстро, не сильно — просто точно.

Ладонью под подбородок, потом локтем в шею, коленом в живот.

Гин рухнул на колено, но в его глазах всё ещё плясала тень улыбки.

— Айзен-тайчо… будет доволен, — выдохнул он, и, прежде чем Масато успел ответить, активировал шунпо и исчез, оставив после себя только дрожь воздуха и запах пыли.

Масато остался один.

Долго стоял, слушая собственное дыхание.

Потом медленно опустился на землю.

Руки дрожали, плечо кровоточило, губы разбиты.

Он посмотрел на кристалл, лежащий в трещине камня, — тот всё ещё мерцал фиолетовым, но свет постепенно угасал.

Масато провёл пальцем по ране на щеке.

Кожа уже чуть светилась голубым — остаточная реакция тела на зов Хоко.

Он усмехнулся.

— Похоже, даже запечатанный, я всё равно не бесполезный.

И поднялся.

Медленно, без героизма, без музыки.

Просто поднялся — потому что другого выхода не было.

Долгое время ничего не происходило.

Ни звука, ни движения.

Мир словно забыл, что только что здесь сражались двое живых людей.

Фиолетовое свечение постепенно угасло, втягиваясь обратно в трещину, где лежал кристалл.

Мурасаки будто выдохнул — последний раз, тихо, как человек, уставший от собственного существования.

Когда сияние окончательно исчезло, воздух стал плотнее, тяжелее, но — живее.

Цвета вернулись не сразу: сперва серый, потом слабый золотистый оттенок неба, затем — холодные голубые нити вдоль земли.

Мир возвращался медленно, будто не хотел просыпаться.

Масато стоял неподвижно.

Сколько прошло времени — минуту, час, день — он не знал.

Всё вокруг выглядело чужим, даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Он медленно опустился на колено, провёл ладонью по камням.

Они были холодными, но под пальцами чувствовалось биение — слабое, как пульс раненого.

Сейрейтей дышал.

И это было