Снарядный голод - Константин Градов Страница 52

Подпись о передаче ставил станционный чин; моей рукой под ней ничего не было. Но я позволил закрывать строку до расписки принимающего.

— Вот вам и Лощинин, — сказал Нелидов. — Вы не автор станционной записи. Вы автор инструмента, в котором старая привычка нашла свободное место. Ревизия станет спрашивать и с подписавшего, и с вас.

Он сел на коня и подобрал повод.

— Я бы так не сумел. Только не думайте, что уцелели.

Он уехал, а я остался с ведомостью, которая теперь проверяла и меня.

Повышение и высылка. Я наконец разобрал, чего в них было больше.

Поровну.

Глава 19

«Проверено»

Ревизия вышла двадцатого декабря, и я поехал с нею.

Поехал не обвинителем. В предписании про меня было сказано: «капитан Северцев, при коем состоит ведомость, — для дачи разъяснений», и всякий, кто читал такие бумаги, понимал, что это значит. Разъяснения даёт тот, к кому есть вопросы.

Нелидов не соврал мне во дворе. Первой развернули мою ведомость.

Это было на узле, в конторе движения, где пахло углём, мокрым сукном и остывшим чаем. Ревизоров было двое — от артиллерийского управления подполковник Дурново, молчаливый, с выцветшими глазами, и при нём делопроизводитель; со мною ехал Тураев, которого выпросил Бунаков.

Дурново положил мою ведомость на стол, раскрыл на третьей графе и повернул ко мне.

— Ваша?

— Моя.

— Кто вёл?

— Я.

— В заголовке ведомости стоит: по наряду — восемьсот шестьдесят выстрелов; данные заводской приёмки — отдельной строкой. А здесь, в строке узла, двадцать пятого ноября отмечено: тридцать шесть мест под такими-то пломбами переданы следующему звену. Подпись сдающего есть, подтверждения принимающего нет. Между тем все тридцать шесть мест стоят за этой стеной под брезентом. Я их нынче утром видел.

— Знаю. Оттого мы и здесь.

— Как же так вышло, капитан?

Я ждал этого вопроса полторы недели и всё-таки ответил не сразу.

— Так и вышло. Моя ведомость сработала, а я к ней не приставил человека. Я её выдумал и добился, чтоб её завели, и в этом моя часть сделана. А в графу «прошёл» кто-то должен вписывать по факту, и я не оговорил, кто и по чему. Оттого её и заполнили так, как заполняют все прочие графы в этой конторе.

— По чему же их тут заполняют?

— По накладной. Не по путям.

Дурново поглядел на делопроизводителя, и тот пошёл за писарем.

Писарь пришёл — молодой, лет двадцати трёх, в очках с проволочной дужкой, с чернильными пальцами, и от него так несло страхом, что мне стало неловко. Он стоял навытяжку и глядел в стену, и я подумал, что вот сейчас его и назначат.

— Вы расписывались? — спросил Дурново.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Груз видели?

— Никак нет.

— Отчего?

Писарь сглотнул. — Так ведь… — Он поглядел на меня, на Дурново, снова в стену. — Мне накладную подают, я по ней и пишу. Пришло — записал, отправил — записал. У меня за сутки триста мест проходит, ваше высокоблагородие. Ежели я к всякому буду выходить да глядеть, я и одной ведомости не заполню. Так тут двадцать лет пишут. И до меня писали.

— А в графе стои́т «прошёл».

— Так он и прошёл, — сказал писарь. — По накладной. Я, ваше высокоблагородие, что ж… Мне велено графу заполнять, я и заполняю.

— Господин подполковник. Позвольте вопрос ему.

Дурново дозволил, и я повернулся к писарю.

— Что ты этой подписью удостоверял?

— Что тридцать шесть мест переданы дальше, ваше высокоблагородие.

— А подтверждение принимающего где?

Писарь посмотрел на пустое поле.

— Не пришло. Только мне не велено было из-за него строку держать открытой. Я свою подпись поставил.

Дурново отпустил его и долго держал карандаш на весу.

— Моё объяснение запишите, — сказал я. — Я согласился, чтобы подпись сдающего не задерживала груз, но не установил, что без ответа принимающего переход остаётся неподтверждённым. Пустое поле оказалось не предупреждением, а свободным местом.

— И как надо?

— Тот, кто видел груз, пишет своими глазами: «мест тридцать шесть, пломбы такие-то, не вскрывалось». Сдающий подтверждает отправку, принимающий — получение. Пока второй расписки нет, вагон может ехать, но строка остаётся открытой, а наряд — в пути. Тогда отсутствие подписи будет не молчанием, а сигналом.

— Это же лишняя работа на всяком узле, — заметил делопроизводитель.

— Лишняя, — согласился я. — На минуту в час. А в этой конторе за двадцать шесть суток никто на эти пути так и не вышел.

Дурново велел ему записать и это.

Ящики вскрывали на другой день, на путях, при двух свидетелях и часовом.

Под брезентом стояло тридцать шесть мест. В первоначальном наряде значилось сорок три, но местная передаточная записка была уже на тридцать шесть. Значит, семь исчезли не со двора и не мимо счёта: их отделили раньше, а ссылку на основание в эту папку не перенесли. Искать следовало не в снегу вокруг штабеля, а в разнарядках между двумя числами.

Тураев снял шинель и остался в кителе, хотя стояло градусов двенадцать мороза, и я понял, что он собирается работать долго.

Он не торопился и не говорил лишнего. Он вскрывал ящик, вынимал выстрел, брал его на руку — просто на руку, как берут ребёнка или дыню, — и по одному тому, как он его держал, я видел, что рука у него градуированная. Потом шло лекало. Потом — если что-то ему не нравилось — ноготь по пояску.

Он клал их в две кучи и время от времени называл число, а делопроизводитель писал.

К одиннадцати часам левая куча стала вдвое выше правой. По проведённой Тураевым поверке в ней лежали пятьсот с лишним исправных выстрелов — уже не число из накладной, а осмотренное железо. В бою никто не обещал бы срабатывания каждого, но каждый из них можно было выдавать батарее.

Потом я вспомнил, по чему нам надо было бить двадцать девятого, и радость кончилась.

К полудню стало ясно, что мы имеем.

По наряду батарее следовало восемьсот шестьдесят выстрелов, и все восемьсот шестьдесят — шрапнель. Гранаты, которой Свиридов просил, в наряде не значилось ни одной.

Фугасных во всех тридцати шести ящиках оказалось девятнадцать.

— Всё верно. — Тураев не отрывался от ящика. — По вашему наряду их и