Снарядный голод - Константин Градов Страница 51

Он сказал это и откинулся к спинке, и портсигар на сукне лёг ровно под его ладонью. Это и был тот гладкий выход, про который меня предупреждал Нелидов.

— Ваше высокородие. Маршрут ящиков я не спутал.

Я вынул из сумки листы и положил их на сукно.

— До первого большого узла старый и новый номера связаны передаточными актами и пломбами. Это доказывает путь тары. Оно не доказывает, что содержимое ни разу не менялось, — для этого ящики придётся вскрыть и сверить с актом Тураева.

Я положил сверху телеграмму.

— Но для нынешнего вопроса этого довольно: ящики под указанными пломбами стояли на узле после того, как ведомость объявила их переданными дальше. Состав груза ещё предстоит установить; ложная строка передачи уже установлена.

— Допустим. — Кайсаров побарабанил по сукну. — И что это меняет? Три подписи всё равно на месте.

— Ничего не меняет. В том и дело.

Я положил рядом три листа — их, не свои.

— Господин полковник назвал три подписи, и я под всеми тремя подпишусь. Завод сдал приёмке, станция — следующему узлу, парк — транспортной команде. Всё правда. Только ни одна из этих подписей не удостоверяет передачи батарее.

Я убрал руку.

— Три подписи, и всякая честная. Но все они говорят лишь о переходе груза из одних казённых рук в другие. Четвёртой подписи, батарейной, нет. Никто не удостоверил, что снаряд дошёл до пушки, для которой предназначен.

Я подождал, но никто не перебил, и я договорил.

— Командир той батареи третий год считает каждый выстрел. Он мог бы указать, сколько принял шрапнели, сколько гранат и какие повреждения увидел при наружном осмотре. Но в вашей цепи его не спрашивают. Человек, который один знает, дошёл ли снаряд до назначенной батареи, оказался единственным, чьей расписки нет.

В комнате стало тихо.

— Я не ищу, кто соврал, — сказал я. — Я говорю, что врать никому и не пришлось. — У вас груз считается дошедшим, когда его сдали следующему звену. Всякий отвечает за свой стык, но за весь путь до батареи не отвечает никто. В вашей бумаге нет конца. Есть только стыки.

— И что вы предлагаете теперь? — спросил Бунаков.

— Разделить сдачу и приёмку. Груз пусть едет немедленно, но до подтверждения принимающего переход не закрывать. А весь наряд считать доставленным только после квитанции батареи.

Лощинин задержал на мне взгляд, и злобы в нём не было — было холодное внимательное любопытство, с каким сверяют показание, которого не ждали.

— Вы понимаете, капитан, что предлагаете не поправку? Вы хотите, чтобы всякое учреждение отвечало не только за свой участок, но и за весь путь до батареи. Ни одно учреждение не согласится отвечать за то, что произошло после передачи груза соседу. Тут не я против вас. Тут все против вас, и все правы.

— Знаю. Оттого я и не жалуюсь на людей. Я подал бумагу про бумагу.

Бунаков слушал всё это, не вмешиваясь, и что-то помечал у себя, и по лицу его нельзя было понять, на чьей он стороне.

— Довольно. — Бунаков отложил перо. — Я услышал.

Он оглядел стол.

— Господа, первый опыт уже дал результат: строка есть, а передачи не было. Следующий груз по новой форме я пока не пущу. Сначала проверим этот.

Бунаков придвинул лист.

— По наряду четыре тысячи сто двадцать семь сверить на каждом звене число мест, пломбы, время, подпись сдающего и наличие подтверждения принимающего. Где подтверждения нет — груз искать на месте. Качество удостоверяет заводской приёмщик. Батарея после вскрытия отмечает число выстрелов по типам и явные повреждения; технической приёмкой это не считается. Конечную квитанцию вернуть отдельно; вагон ради неё не держать. До её получения наряд числить «в пути».

Он поднял голову.

— Это не приговор никому. Это проверка. Кто из вас против?

Кайсаров пожал плечами.

— Проверяйте. У меня всё чисто.

— Тогда и бояться нечего. — Бунаков посыпал написанное песком.

Лощинин защёлкнул портсигар — тихо, одним пальцем.

— Разумно. Я не возражаю. — И, помолчав, прибавил, глядя на меня: — Проверка — вещь полезная. Она ведь показывает не только то, где застрял груз. Она показывает и того, кто вёл ей счёт.

Я не понял тогда, к чему он это, и понял только на дворе.

Меня отпустили, и я вышел, и Нелидов вышел следом и нагнал меня уже во дворе, у коновязи, где денщик всё так же водил под уздцы чью-то лошадь, — а может, и не ту же, но мне показалось, что ту же.

— Ну. — Нелидов нагнал меня и пошёл рядом. — Вы своё получили. Ревизия. Ведомость. Больше, чем я думал.

— Отчего же вы невеселы?

Нелидов поглядел на меня.

— Оттого, капитан, что вы, кажется, до сих пор не поняли, что с вами сделали. Ещё в октябре.

Он застегнул шинель.

— Вас ведь зачем в тыл послали, помните? «Для разбора снабжения и порядка эвакуации». Строевого офицера, георгиевского кавалера, — на разбор бумаг. Вам это, я знаю, читалось то ли как повышение, то ли как высылка, и вы, поди, до сих пор не решили, что это было.

— Не решил, — признался я.

— А это было и то и другое. Вас послали считать не потому, что вы умны, а потому, что считать кто-то должен. Когда же из подсчётов вылезает такое, виноватым чаще всего оказывается тот, кто первым сел считать. Он всё поднял, всё свёл, его подпись под ведомостью ближе прочих. Строевого не жалко: побьют — спишут на горячность, повысят — тоже ладно, ротного из него всё равно уже не выйдет.

Я стоял и молчал. Меня пробрало насквозь, и двор был ни при чём.

— А нынче, — продолжал он, — вы своей ведомостью добились ревизии. И ревизия пойдёт по маршруту наряда. И на всяком звене будут сверять бумагу с грузом. И первая бумага, которую там развернут, будет — чья?

— Моя.

— Ваша. Ваша сквозная ведомость, где на узле стоит неподтверждённая передача. Помните, кто согласился пустить её с одной подписью, пока вторая идёт следом?

— Я согласился, — сказал я. —