Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 52

Лепестки падали слишком беспорядочно, ветер был непостоянен, каждый вздох нарушал симметрию.

Шунсуй тихо сказал:

— Вот поэтому ты устал. Ты хочешь найти смысл даже там, где его нет.

Он протянул бутылку.

— Попробуй.

— Я не пью, — машинально ответил Масато.

— Тогда тем более попробуй. Иногда лекарство против яда — в капле того же яда.

Масато взял бутылку. Сделал маленький глоток.

Горло обожгло, потом стало теплее.

Вино пахло солнцем, ветром и свободой.

— И как ощущения? — спросил Кьёраку.

— Как будто я… снова живой.

Он сказал это тихо, почти неосознанно.

Шунсуй усмехнулся.

— Вот и отлично. Значит, лечение началось.

Он положил руку на плечо Масато.

— Завтра в это же время приходи сюда. Урок второй — “Как ничего не делать и не чувствовать вины”.

Масато моргнул.

— Это… шутка?

— Конечно. И нет. — Кьёраку улыбнулся. — Всё зависит от того, насколько серьёзен твой взгляд завтра.

Он медленно пошёл прочь, засовывая руки в рукава хаори, и добавил уже через плечо:

— Ах да, и не забудь: если увидишь сегодня слишком много света — просто закрой глаза. Иногда темнота тоже лечит.

Масато стоял под деревом, глядя, как ветер уносит лепестки.

Он впервые за долгое время почувствовал, что может стоять — просто стоять, не анализируя, не считая, не думая.

Солнце пробивалось сквозь ветви, окрашивая всё вокруг в мягкое золото.

Он сделал вдох.

Потом выдох.

И вдруг понял, что уже несколько минут ничего не чувствует — ни страха, ни тревоги, ни боли.

Только лёгкий ветер.

Когда он вернулся в казарму, Коуки спала у подушки, как всегда.

Масато тихо опустился рядом и шепнул:

— Кажется, нас ждёт странное лечение, Коуки. Очень странное.

Обезьянка недовольно пискнула во сне, и Масато впервые за несколько дней улыбнулся.

* * *

Утро пришло слишком быстро.

Масато не успел заметить, как ночь растворилась. Сначала — тихий шорох ветра за окнами, потом — мягкий золотой свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки, и наконец — ощущение, будто сама тишина проснулась раньше него.

Он сидел на полу, глядя в пустую чашку, где когда-то был чай, а теперь отражалось лицо, которое ему уже начинало казаться чужим.

«Вот и я снова тут. Тот же дом, те же стены. Только глаза другие».

Коуки сонно потянулась, открыла глаза, зевнула. Масато улыбнулся.

— Доброе утро, Коуки. Знаешь, кажется, я опять иду лечиться. На этот раз — к капитану, который лечит смехом и алкоголем.

Обезьянка моргнула. Видимо, не оценила шутку.

Кёраку, как и обещал, ждал под вишней. Он лежал на траве, подложив руки под голову, и выглядел так, будто этот мир создан исключительно для того, чтобы ему было удобно.

Лепестки медленно кружились в воздухе, оседая на его хаори, но тот даже не пытался их стряхнуть — наоборот, казалось, что они часть его.

— Доброе утро, Масато-сан, — протянул он лениво. — Прекрасный день, чтобы ничего не делать.

Масато остановился, сложив руки за спиной.

— А я думал, мы будем… не знаю… медитировать или сражаться.

— Мы и будем, — кивнул Кёраку. — Только по очереди. Сначала — ничего не делать. Это важнее.

Он указал на скамью рядом.

— Садись.

Масато сел. Дерево было тёплым, гладким, с мелкими трещинами, и почему-то пахло медом. Он провёл пальцами по поверхности.

«Забавно… дерево пахнет сладко. Как будто кто-то нарочно спрятал в нём лето».

— Смотри на сад, — сказал Кёраку. — Не думай, не анализируй, просто смотри.

Масато посмотрел.

На камни, аккуратно рассыпанные у подножия, на крошечный пруд, в котором отражалось небо, на тонкий мостик, ведущий в никуда.

Всё было простым, и от этого — пугающе совершенным.

Но его разум не умел просто смотреть.

Он начал искать закономерности: сколько лепестков упало за минуту, куда течёт вода в пруду, почему одна тень длиннее другой.

«Зачем ты это считаешь, Масато? Ты ведь не в лаборатории».

Он вздохнул.

— Не получается, — сказал он. — Я вижу всё, но не могу перестать думать.

— А зачем переставать? — спокойно спросил Кёраку. — Просто думай тише.

— Как это — тише?

— Как будто мысли твои — дети. Пусть играют, но не кричат.

Масато моргнул.

«Мысли-друзья, мысли-дети… Капитан, похоже, пьёт с утра».

Он едва заметно улыбнулся.

— И это всё? — спросил он спустя минуту. — Просто сидеть и думать тише?

— Да. Пока не поймёшь, что слушать ветер интереснее.

Масато хотел что-то ответить, но замолчал.

Ветер действительно был… живым.

Он шуршал в листьях, цеплялся за края хаори, приносил с собой аромат влажной травы и свежей земли.

Он был прохладным и добрым.

Таким, каким бывает только воздух в местах, где ничего не происходит.

Минуты текли, как вода.

Он перестал считать.

Перестал ждать.

Просто сидел, чувствуя, как ветер трогает его волосы, как солнце греет затылок, как где-то рядом щёлкает стрекоза.

«Наверное, вот оно, — подумал он. — Настоящее спокойствие. Без смысла, без цели. Просто есть».

— Ну как? — вдруг спросил Кёраку.

— Странно, — признался Масато. — Вроде ничего не делал, а будто устал.

— Значит, ты всё делал правильно. Ничего не делая — мы тратим больше сил, чем когда сражаемся.

Он прищурился, глядя на горизонт.

— Воины умеют сражаться, целители — лечить. А вот отдыхать не умеет никто.

Масато молчал.

«Он говорит глупости. И, наверное, именно поэтому всё звучит так правильно».

Солнце медленно клонилось к закату.

Они так и сидели — без особых разговоров. Иногда Кёраку отпускал невнятные комментарии о погоде или философии скуки, иногда Масато задавал вопросы, на которые не было ответов.

И всё равно — в этом молчании было больше смысла, чем в сотнях уроков.

Когда вечер опустился на Сейрейтей, Кёраку поднялся и лениво потянулся.

— На сегодня хватит, Масато-сан. Завтра научим тебя правильному дыханию.

— А я, по-вашему, сегодня дышал неправильно?

— Нет, — ответил капитан. — Но ты дышал, чтобы жить. А завтра попробуешь жить, чтобы дышать.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах вина и весеннего ветра.

Масато остался один.

Сел обратно на скамью, закрыл глаза.

«Дышать, чтобы жить… жить, чтобы дышать. Разве это не одно и то же?»

Он задумался, и время снова стало медленным.

Где-то вдалеке звенели колокольчики. Воздух пах тёплым камнем.

Он медленно вдохнул и выдохнул, как будто пробуя