Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 51

Она была живой.

Она дышала вместе с ним, моргала, прислушивалась, подражала его мыслям.

Он сидел у стола, глядя в зеркало.

То самое, которое треснуло накануне.

Он склеил его днём — зачем, сам не понимал. Наверное, потому что не выносил мысли, что что-то осталось незавершённым.

Теперь в трещинах отражался он сам — растянутый, разбитый на куски, как будто его личность распалась на семь разных лиц.

В каждом — свой взгляд.

В одном — усталость.

В другом — страх.

В третьем — тихое безумие.

В четвёртом — ровный, чужой покой.

Он провёл пальцем по поверхности зеркала. Холодное. Гладкое.

Только в середине, на месте самой глубокой трещины, зеркало было тёплым.

— Глупо, — шепнул он. — Разговаривать со стеклом.

Отражение улыбнулось.

Чуть раньше, чем он сам.

Он замер.

Рука дрогнула, зеркало отразило дрожание — но отражение не двигалось.

Оно просто смотрело.

Масато почувствовал, как холод пробежал по коже.

Мозг кричал: «Отвернись!», но тело не слушалось.

Он видел — видел, как отражение чуть наклоняет голову.

Так же, как делал Айзен, когда говорил:

«Слишком много света вредно для глаз, Шинджи-сан».

И теперь тот же мягкий голос, но откуда-то изнутри стекла, повторил:

— Смотри.

Он хотел закрыть глаза — но не смог.

Глаза Истины вспыхнули, будто из них вырвался свет самой души.

Мир вокруг растворился.

Не было комнаты, не было стен, не было даже дыхания. Только зеркальная гладь, бесконечная, холодная, без дна.

В ней отражались тысячи Масато — стоящих, молчащих, смотрящих.

У всех — глаза, но ни один не моргал.

Он чувствовал, что если останется здесь ещё миг — исчезнет.

Растворится среди них, станет одним из отражений, навсегда.

— Хоко, — прошептал он, — где ты?

И вдруг — тишина треснула.

Издалека донёсся знакомый звук: шорох пламени.

Голубой свет разлился по зеркальной поверхности, как вода.

Из него возникло не пламя, а перо. Одно, лёгкое, светящееся.

Оно упало в ладонь.

И вместе с ним — голос.

Не человеческий. Не громкий. Не ясный.

Как дыхание самого воздуха:

«Не все, кто видят, способны выдержать свет. Но ты, Масато… ты лечишь им».

Перо вспыхнуло — и зеркало разлетелось.

Осколки осыпались на пол, отражая огонь свечи.

Один из них рассёк кожу на руке.

Кровь выступила мгновенно, тёмно-алая.

Он посмотрел — и понял, что кровь падает вверх.

Капли, переливаясь золотом, поднимались от пола к потолку, исчезая в воздухе, будто кто-то стирал саму физику.

Масато засмеялся. Тихо, беззвучно.

Потом — заплакал.

Он не знал, что из этого было настоящим.

Коуки подбежала, села на плечо, ткнулась в шею.

Он обнял её одной рукой и прошептал:

— Я целитель… я лечу других…

— но кто вылечит меня?..

Свеча мигнула.

Огонь растянулся в тонкую линию и, на секунду, принял форму глаза.

Потом потух.

Тьма.

Тишина.

Только мягкий шёпот где-то в глубине сознания:

«Теперь ты видишь».

Утро встретило его белым светом.

Он сидел на полу, среди осколков, и не помнил, как оказался здесь.

На пальцах — тонкие порезы, на лице — сухие следы слёз.

Коуки спала у него на коленях.

Масато медленно поднялся, чувствуя, как каждая кость внутри будто из стекла.

Он подошёл к окну.

В нём — его отражение.

На этот раз обычное.

Только глаза…

Едва заметно золотились.

Он улыбнулся.

Наконец-то искренне.

— Доброе утро, Масато Шинджи, — тихо сказал он себе. — Держись.

И где-то, в глубине сознания, Хоко ответил — не словами, а теплом.

Светом.

Глава 19. Ветер и вино

Сейрейтей был тихим.

Тишина не мёртвая — а та, что живёт между дыханиями. Лёгкая, прозрачная, как паутина утреннего воздуха.

Масато шёл по дорожке, ведущей вдоль сада Восьмого отряда, и не знал зачем. Просто шёл.

Когда не можешь уснуть — идёшь. Когда не можешь думать — тоже идёшь. Когда не можешь остановить собственные мысли — идёшь быстрее, пока ноги не устанут раньше головы.

Его шаги были тихими, но в голове шумело.

Осколки зеркала, шёпоты, огонь, глаза без глаз — всё это не давало покоя.

Он чувствовал себя человеком, который научился видеть слишком много и теперь мечтает ослепнуть.

— Хоко, — прошептал он, глядя на свои ладони, — ты ведь здесь, да?

Ответа не было. Только шелест листвы.

Он остановился под старой вишней. Цветы опадали, касаясь плеч, и каждый лепесток почему-то казался взглядом — мягким, но настойчивым.

Масато поднял голову.

И увидел мужчину на крыше павильона.

Он сидел, как будто родился в этой позе — расслабленный, с бутылкой сакэ в руке, в традиционном розовом хаори, и наблюдал, как падают лепестки.

Когда Масато подошёл ближе, тот лениво наклонился, посмотрел вниз и с лёгкой улыбкой сказал:

— Ты, должно быть, из четвёртого отряда, верно? По походке вижу. Целители всегда ходят, будто боятся наступить на собственную тень.

Масато моргнул.

— Простите, я, кажется, мешаю, — произнёс он вежливо, но без интонации.

Мужчина рассмеялся. Смех был мягким, низким, будто ветер пробежал по струнам.

— Мешать? Мне? Только если ты решил испортить этот чудесный день чем-то полезным.

Он сделал глоток, пригладил волосы и добавил, прищурившись:

— Кьёраку Шунсуй. Капитан Восьмого отряда. А ты, если не ошибаюсь, Шинджи Масато-сан, третий офицер четвёртого?

Масато чуть замер.

— Вы… знаете меня?

— Ага. Помню, ты когда-то здорово подлатал моих ребят… К тому же, я знаю многих, кто забыл, как улыбаться, — ответил Шунсуй, опускаясь с крыши. — Ты сейчас выглядишь именно так.

Он приблизился, шаги его были лёгкими, словно он танцевал.

— Скажи, Масато-сан, ты когда-нибудь пробовал лечить себя?

— Целители лечат тело, капитан Кьёраку. А когда болит то, что за телом… лекарств нет. — сухо ответил Масато.

— Вот поэтому вы, целители, всегда такие мрачные, — усмехнулся капитан. — Я вот, к примеру, лечу себя каждое утро. Сначала вином. Потом — небом. Потом — глупыми разговорами.

Масато попытался не улыбнуться.

Не получилось.

— Серьёзно? Это работает?

— Уже сто лет как, — ответил Шунсуй. — Правда, иногда эффект требует повторения.

Он поднял взгляд на цветущую вишню.

— Посмотри, Масато-сан. Видишь, как падают лепестки?

— Вижу.

— А теперь попробуй не считать их.

Масато нахмурился.

— Что?

— Не считай. Просто смотри.

Он попробовал.

И почти сразу