Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов Страница 47

Он помолчал, глядя на пламя.

— Хорошо повоевали, — сказал он наконец. — Теперь бы год передохнуть.

— Бухарцы не дадут, — отозвался я.

— Не дадут, — согласился Ермак. — Но это потом. Сегодня — празднуем.

Он отошёл к следующему костру, и я снова остался один со своими мыслями. Вокруг веселились люди — пили, пели, плясали. Кто-то затянул песню. Огни костров отражались в окнах изб, и Кашлык казался совсем уютным.

Часть добычи распределили между казаками. Каждый получил свою долю — по обычаю, равную, независимо от звания. Атаман и сотники взяли столько же, сколько рядовые.

Остальное — большую часть — сложили в общую казну. Оно пойдёт на Русь, на продажу, а на вырученные деньги купим то, что нам нужно позарез.

Я вертел в пальцах серебряную монету. Смотрел на нее и думал, что завтра всё может начаться сначала. Бухара не отступит. Татарские мурзы могут нарушить клятву. Москва может забыть о нас. Столько всего может пойти не так.

Но сегодня мы праздновали. Враг был повержен. Заложники сидели под охраной. Трофеи складывались в кучи, которые казались горами в свете костров. Казаки пили вино и радовались тому, что живы и что победили.

* * *

Зима прошла тихо. Так тихо, что порой я сам не верил в это странное, почти неестественное спокойствие.

Шла неделя за неделей, месяц за месяцем — и ничего не происходило. Татар не было видно и не было слышно. То ли они держали клятву, данную на Коране, — признав власть русского царя и самого Ермака, — то ли боялись за жизнь двенадцати аманатов, что жили теперь среди нас. А может, просто поняли, что с Ермаком лучше не связываться.

Весть о нашей победе разошлась по всей округе быстрее, чем я ожидал. Люди удивлялись, качали головами, передавали друг другу рассказы о том, как горстка казаков разбила войско хана. С каждым пересказом история обрастала новыми подробностями — одни говорили, что у нас огненные трубы, мечущие гром, другие — что боги воюют на нашей стороне. Пусть говорят. Страх — тоже оружие.

Некоторые племена остяков и вогулов пришли сами. Пришли с дарами — с мехами, вяленой рыбой, шкурами. Поздравляли Ермака с победой, кланялись, признавали его силу. Ермак принимал их сдержанно, с достоинством, не унижая и не возвышая. Еще раз давал понять: мы здесь надолго.

Мы посовещались — Ермак, сотники, я — и решили так: с некоторыми родами остяков и вогулов договориться о союзе. В случае войны они выступают на нашей стороне. Взамен мы немного снизим им ясак и раздадим часть трофейных татарских луков со стрелами и другого оружия. Татарские составные луки были куда лучше тех, что имелись у лесных охотников.

Так мы получили ещё около двухсот воинов. Почти в полтора раза увеличили свою армию! Конечно, из пушек остяки и вогулы стрелять не будут — это не их. Но ножи и стрелы — тоже грозная сила, и они умеют с ними обращаться.

А я провёл остаток зимы всё в той же работе.

Делал оружие. Лил железо и бронзу. Готовил порох — смешивал селитру, серу, уголь в нужных пропорциях, следил за качеством. Дни были похожи один на другой.

Зима в Сибири долгая. Долгая и тёмная. Солнце едва показывалось над горизонтом, а потом снова пряталось, и мир погружался в серую мглу. Казаки жались к кострам, грели руки, травили бесконечные байки.

Аманаты жили среди нас. Двенадцать заложников — молодые, гордые, хмурые. Они не пытались бежать. Ели нашу еду, сидели у наших костров, молчали. Иногда я ловил на себе их взгляды — внимательные, изучающие. Но заговорить со мной они не решались.

Бухарцы себя никак не проявляли. Не показывались в наших краях. Ни купцов, ни послов, ни лазутчиков. Тишина.

Но все мы знали — это затишье перед бурей.

Весна пришла на Иртыш бурно, с треском ломающегося льда и гулом талых вод. Река вздулась, посерела, понесла к низовьям коряги, вывороченные с корнем деревья и целые островки прошлогоднего камыша. К середине апреля лёд сошёл окончательно, и мы впервые за долгую зиму могли смотреть на воду без ощущения, что она сковала нас здесь, как узников.

Я стоял на стене Кашлыка, когда дозорный неподалеку от меня что-то заметил на реке.

— Лодки! — крикнул казак вниз, во двор. — Четыре штуки, с запада идут! Кто — не поймешь!

Кашлык мгновенно ожил. Казаки, только что лениво грев¬шиеся на первом тёплом солнце, хватали пищали и сабли. Прибежавший Мещеряк уже отдавал команды, расставляя людей по стенам. Ермак пришел к нам на стену.

— Что там? — спросил он у меня.

— Непонятно пока, атаман. Идут с запада, от русской стороны. Но мало ли кто…

Лодки приближались, и я мог разглядеть их лучше. Они напоминали наши струги, но были построены иначе — шире в корпусе, с более высокими бортами. Хорошие лодки, добротные, явно не наспех сколоченные. На каждой сидело по полтора-два десятка человек. Пушек не видно, но пищали у людей были. Вооружены хорошо, не налегке отправились.

— Наши, похоже, — сказал Ермак. — Но быть готовыми к бою!

Перестраховывался. Слишком мало народу в лодках, ничего они нам не сделают. Не самоубийцы же, в самом деле.

Лодки подошли к берегу ниже крепости, туда, где мы устроили причал для наших стругов. Люди в них — русские, не татары и не бухарцы. Часть из них одета очень хорошо, по-купечески. На носу передней лодки стоял крупный мужчина в дорогом суконном кафтане, отороченном мехом.

— Эй, на стенах! — закричал он, сложив ладони рупором. — Не стреляйте! Мы от Строгановых! Свои!

Казаки на стенах переглянулись.

— От Строгановых, говоришь? — крикнул атаман в ответ. — Ну хорошо!

— От тех самых Строгоновых, от тех самых! — весело отозвался человек в дорогом кафтане. — Открывайте ворота, поговорим!

Ермак помолчал, разглядывая прибывших. Наконец он кивнул.

— Отворяй!

Тяжёлые ворота Кашлыка со скрипом распахнулись. Ермак вышел им навстречу, за ним — я, Мещеряк и ещё несколько сотников. Мы остановились шагах в десяти от лодок, не приближаясь к самой воде.

Человек в дорогом кафтане соскочил на берег первым, увязнув сапогами в раскисшей глине. Он был немолод, лет сорока пяти, с окладистой немного рыжеватой бородой, хитрыми маленькими глазками и тем особым выражением лица, какое я замечал у людей, привыкших считать себя выше других. За ним на берег выбрались ещё несколько человек — тоже одетые по-купечески, но попроще.

— Ермак Тимофеевич! — провозгласил рыжебородый, раскинув руки, будто собирался обнять атамана. —