Год урожая 5 - Константин Градов Страница 42

— По магазину № 2 минус четырнадцать, — он провёл пальцем по строке. — Это не катастрофа. Это меньше, чем я считал в мае. Я закладывал минус восемнадцать, а получилось минус четырнадцать. Бэла на полке плодово-ягодного сделала разницу. Она не торгует, она объясняет. Люди берут, потому что им объяснили. Это новая категория.

— Я заметил. Авдотья Ильинична во вторник зашла второй раз, за «Алазани». На юбилей сестры. Лиза мне записку прислала.

— Это не «Авдотья», — Артур отложил папку. — Это явление. Когда Авдотья Ильинична на юбилее сестры берёт сухое грузинское — это не водка, которую она достала. Это другой человек. Другое поведение в той же оболочке.

— Знаю.

Он молчал минуту. По улице проехал велосипед: кто-то из школьных, поздно. Артур проводил его взглядом.

— Дорохов. Я тебе про другое. Я тебе про Семёныча.

— Слушаю.

— Я сегодня вечером проходил у Кольки Воронина. Не специально: я к Лёше шёл, у нас забор повело, хотел договориться о досках. Улица та же. Семёныч у Кольки в сарае, дверь открыта, я мимо. И Семёныч объясняет, не Кольке, теперь Кулагину старшему: тот рядом стоит. Кулагин слушает. Я не видел, чтобы Кулагин когда-нибудь кого-то так слушал. Кулагин — он же сам себе и землемер, и бухгалтер, и завхоз; один в колхозе помнит, как у него отец землемером был. Кулагин Семёныча слушает.

— Семёныч умеет.

— Семёныч умеет, но не в этом дело, — Артур повернулся ко мне всем корпусом, как Семёныч сегодня в изоляторе. — Дорохов. Мы с тобой делаем серую зону и боимся.

— Это у нас не серая, — сказал я. И один-единственный раз за весь июль повторил формулу, которую дал Семёнычу в конце мая. — Это белая. Серая — это когда мрут. Белая — это когда живут.

— Я знаю, что ты так считаешь.

— Я не считаю. Я знаю.

Артур опустил глаза на свои руки. Ладони у него за этот год погрубели: он работал по двору без перчаток; Бэла перчатки выдавала, он игнорировал.

— Дорохов, — он говорил медленно. — Я тебе верю, что у нас белая. Я в это верю, потому что я Семёныча сегодня видел, и я Кольку видел, и я Кулагина видел.

— Хорошо.

— Я тебя про другое спрашиваю, — он не повысил голос; стал говорить ещё медленнее. — Когда страна это поймёт — что нам тогда?

Я не ответил.

Он не спрашивал второй раз. Сидел на ступеньке, глядел на крышу школы, на низкое солнце, на пустую улицу, по которой проехал велосипед. Он уже знал, что я не отвечу, и его вопрос был не запросом ответа, а способом записать сам вопрос: между нами двоими, на вечер семнадцатого июля восемьдесят пятого года, в открытом воздухе крыльца правления колхоза «Рассвет» Курской области.

Через минуту он встал. Папку забрал с собой. На прощание не сказал ничего, кивнул, пошёл по тропинке между правлением и школой в сторону дома Маруси. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за углом.

Я зашёл обратно в правление. Свет включать не стал: на крыльце ещё было светло. Сел за стол, открыл блокнот. Записал в столбик: июнь, восемь записей плюс один отказ. Июль: Колька, Кулагин, Коротковы, Митрич впрок, ещё четверо по списку. Бэла на полке двух магазинов; со второго магазина Медведев попросил обсудить осенью.

Я не ответил Артуру. Я знал, что отвечу не ему, а стране, и не сейчас, а когда страна задаст свой вопрос. И я знал, что страна ещё не задаёт его, потому что страна сама пока не знает, какой у неё вопрос.

Глава 13

Утро третьего августа в восемьдесят пятом легло на «Рассвет» с тем же низким серым облаком, что и год назад. Я смотрел из окна правления и видел: облако не переменное, оно из той породы, что сидит над полями подолгу. Крюков на крыльце стоял с видом человека, который не сел в это утро завтракать, потому что некогда. Митрич на току пробовал черпак на длинной ручке, тот же, что и в восемьдесят четвёртом; рукоять, правда, другая (старую отдал племяннику в Кузнецовку зимой, я случайно слышал на партсобрании в декабре). Антонина прошла мимо в сторону фермы, кивнула, не поворачивая головы. День длинный, всем не до шуток.

Кузьмич стоял у крыльца спиной к солнцу, кепка ровно — на полпальца от затылка. По его кепке это читалось так: «график держим, но смотрим в небо чаще обычного».

— Палваслич. Я в шесть выехал. Поле семь, пробу взял. Двадцать процентов влажности на ядре. Можно через полтора часа.

Я отметил себе: Кузьмич приехал не пешком, а на велосипеде; машину, комбайн, оставил Андрею. Он ничего об этом не сказал. Это было не сообщение, а предисловие.

— Крюков по графику?

— Крюков по графику. Он сегодня в восемь и тётю Шуру помянет.

Тётю Шуру из райисполкома Крюков поминал каждое начало уборки с семидесятого. Это был его способ снизить внутренний регистр на полтона перед тем, как начать резать смету в ноль. На разводе он действительно её помянул — буднично, без улыбки. Тётя Шура, к слову, в этот день была жива и здорова и отдыхала в санатории «Колос» под Льговом. Очки Крюков снял, протёр платком, надел.

— Начинаем. Поле семь — Никандров. Поле двенадцать — Гришин. Четырнадцатое — Андрей.

Андрей стоял в третьем ряду и слушал, как старшие. Стоял ровно, не складывал руки на груди, не покачивался: после армии стоят так. Я видел это с восьмидесятого, как только он вернулся, неспешная вертикаль в позвоночнике, не от строевой, а от того, что научили ждать.

Крюков закончил перечислять и оглянулся на Кузьмича. У него была привычка передавать слово движением головы, а не голосом, как военные на переправе.

— Погнали, мужики.

Кузьмич сдвинул кепку на полпальца глубже на лоб. «Сегодня осторожнее». Андрей пошёл к комбайну, открыл дверь, поправил зеркало под себя, тем же движением, что год назад, на семнадцатое августа, в шесть часов вечера. Только сегодня он не сел сразу. Стоял на ступеньке, ждал, пока подойдёт отец.

Кузьмич подошёл, ничего не сказал, и Андрей сел.

— Он у меня учится не на рекорд, Палваслич, — повернулся ко мне Кузьмич. — Он у меня учится не падать. На