Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов Страница 42

— Тихо, — донёсся голос Ермака откуда-то из снежной пелены. — Всем оставаться на местах.

Я встал, пытаясь хоть что-то разглядеть в метели. Снег бил в лицо, слепил глаза. И тут я увидел… что-то. Тень, силуэт, промелькнувший между деревьями на краю поляны. Слишком большой для человека, слишком быстрый для медведя. Оно двигалось странно, рывками, будто скользило над снегом, не касаясь его.

Я моргнул, протёр глаза. Видение исчезло.

— Максим, — позвал казак изумленным голосом. — Ты видел?

— Метель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто метель.

Но сам я не был уверен. В голове всплыли рассказы остяков, которые мы слышали осенью, — о духах леса, о менквах, что бродят в пургу и заманивают путников в чащу. Я всегда считал эти истории обычным фольклором, красивыми сказками…

Стон прервал мои мысли. Низкий, протяжный, он шёл, казалось, отовсюду сразу — из-под земли, с неба, из самого снега. И в этом стоне были слова. Я не мог разобрать их, но ритм, интонация — это была речь. Кто-то или что-то говорило с нами из метели.

Казаки вскакивали на ноги. Кто-то крестился, кто-то бормотал молитву.

— Это они, — прошептал кто-то. — Хозяева тайги. Пришли за нами.

— Замолчи! — рявкнул Матвей Мещеряк, возникая из снежной мглы. Его широкое лицо было спокойно, только в глазах что-то мелькало. — Нечего бабьи сказки повторять. Ветер это. Ветер в деревьях.

Но голос продолжал. Теперь я различал отдельные слова, и от них холодело внутри сильнее, чем от январского мороза.

«Погибнете… все… здесь останетесь… кости ваши…»

— Господи Иисусе, — выдохнул кто-то рядом.

Я мрачно выругался. Разум подсказывал объяснения — акустические эффекты, резонанс ветра в стволах, парейдолия… Но древняя часть мозга, та, что досталась нам от предков, прятавшихся в пещерах, эта часть кричала: беги.

Куда надо бежать, однако, не сообщала.

Ермак появился в центре поляны, будто материализовался из снега. Он стоял прямо, не кутаясь в тулуп, и его голос перекрыл вой метели.

— Казаки! Слушай меня!

Крики и стоны продолжались, но люди повернулись к нему. В этом была какая-то первобытная магия вождя — когда один человек может удержать три сотни на грани паники.

— Я слышу тот же ветер, что и вы, — продолжал Ермак. — И вижу то же, что и вы. Но я прошёл Волгу и Каму, бил ногаев и черемисов, и везде находились те, кто пугал нас страшными сказками.

Савва Болдырев встал рядом с атаманом, положив руку на саблю.

— Татары хитры, — добавил он. — Может, это их уловка. Шаманы Кучума и не такое выделывали.

Черкас Александров кивнул, скрестив руки на груди.

— А коли духи — так что ж? Мы православные люди. С нами крест и Бог. Чего бояться?

Стон из темноты стал громче, настойчивее. «Смерть… смерть вам всем…»

— Пусть кричит, — сказал Ермак. — Хоть до утра. Мы за Сибирь бьёмся не для того, чтобы метели бояться. Кто устал — ложись и спи. Кто не может уснуть — читай молитву. Утром двинем дальше.

Он говорил просто, без пафоса, как говорят с детьми, которых надо успокоить. И это работало. Я видел, как расслабляются плечи казаков, как опускаются руки с оружием.

Матвей Мещеряк прошёл вдоль своих людей, похлопывая каждого по плечу.

— Спите, братцы. Караулы выставлены, костры горят. А духи, коли они есть, нас за три года не взяли — и сегодня не возьмут.

Я снова сел к своему костерку, подбросил веток. Руки слегка дрожали, и я не был уверен — от холода или от пережитого. Голоса из метели не прекратились, но стали тише, отдалённее, будто отступали перед уверенностью казачьих атаманов.

— Думаешь, правда ветер? — спросил у меня казак.

Я помолчал, глядя на пляшущее пламя.

— Думаю, неважно, — сказал я наконец. — Ветер или нет — завтра мы пойдём дальше. А послезавтра ударим по татарам. И никакие голоса из темноты этого не изменят.

Казак кивнул, закутался плотнее в тулуп и через несколько минут засопел. Я остался сидеть, слушая, как метель постепенно стихает, как голоса растворяются в обычном шуме ветра, как ночь медленно поворачивает к утру.

* * *

Лиходеев поднял руку, и цепочка белых фигур замерла в снегу. Впереди, саженях в двухстах, темнело пятно татарского дозора — юрты, дымок над костром. Прохор медленно опустился на колени, потом лёг плашмя, вжимаясь в сугроб. Новый масхалат делал его почти невидимым на фоне заснеженной равнины.

Снег скрипел при каждом движении, и потому двигаться приходилось медленно, по-змеиному, проминая его под собой весом тела, а не резкими рывками. Восемь разведчиков растянулись за Прохором редкой цепью — каждый в своём белом балахоне, каждый с замотанным в белое арбалетом за спиной.

Лиходеев достал из-за пазухи подзорную трубу, отогрел окуляр дыханием и осторожно поднёс к глазу. Трое татар. Двое сидели у костра, третий — на караульной вышке, сколоченной из жердей. До главного стана отсюда было пять вёрст, и этот дальний пост должен был загодя предупредить о приближении врага — зажечь сигнальный огонь или послать гонца или поднять шум. Ни того, ни другого, ни третьего допустить было нельзя.

Прохор убрал трубу и повернул голову к ближайшему разведчику — Митяю Косому, лучшему стрелку из самострела во всём отряде. Показал три пальца, потом ткнул в сторону вышки. Митяй кивнул, медленно стягивая арбалет с плеча. Следом за ним то же сделали Онфим Рябой, молодой Васька Коготь, и еще трое. Шесть стрел на троих татар — больше и не требовалось.

Ползли ещё полчаса. Солнце уже садилось, окрашивая снега в розовое, и это было хорошо — смотреть против закатного света трудно, глаза слезятся. Татары на посту щурились в сторону запада, не замечая, как белые фигуры подбираются с востока.

На полсотни саженей Прохор остановил отряд. Ближе подползать было рискованно — татары могли заметить движение. Лиходеев снова поднял руку, растопырил пальцы, потом сжал кулак. Сигнал к стрельбе.

Митяй Косой вскинул арбалет. В морозной тишине щёлкнул спуск. Почти одновременно хлопнули остальные самострела. Караульный на вышке дёрнулся и повалился набок. Один из татар у костра опрокинулся в снег. Второй успел вскочить, схватиться за саблю — и тут же упал, получив болт в грудь и в голову.

Разведчики рванулись вперёд, уже не таясь. Прохор бежал первым, выхватив нож. Но добивать оказалось некого — все трое татар были мертвы. Митяй, как всегда, попал точно в горло.

Лиходеев быстро