Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков Страница 4

Но Хуц-Ги-Сати достаточно было увидеть у них на шее крестик, чтобы глаза налились кровью.

Как они могли предать веру предков!

Всю мудрость о сотворении мира, великую науку жить в единении с природой, завещанную теми, кто ушел в иные миры!

И не просто предать, а перейти в веру бледнолицых, с которыми они воевали много десятков лет, – в православие!

А здесь – вот они, эти самые иконы, в полицейском участке.

И говорят на русском.

Все вокруг.

– Здравия, Пал Евграфыч! – почтительно обратился к копу благородного вида старик с широкими покатыми плечами. – Загляни ты ближе к вечеру, ну сил нет, пацаны опять за полночь горланят.

– И тебе здравствовать, Святослав Дементьевич. Концовские, что ль?

– Да там и концовские, и колоши! Я и не против, дело молодое, но что ж под окнами-то!

Дед говорил и говорил, копы кивали головами, слушали внимательно, а Хуц-Ги-Сати не мог отвести глаз от старика. Точнее, от его широкой груди. Погода стояла теплая, и на старике были широкие штаны, синие, вроде джинсов, только покрой чуть иной, рубаха с воротом-стойкой, украшенная все тем же странным узором, в котором сплетались настоящие тлинкитские плавные линии и образы и непривычные – с ломаными линиями, соединяющимися в хитро ветвящиеся кресты. Шляпа на нем была мягкая, настоящая тлинкитская, с бронзовокожего морщинистого лица смотрели ясные мудрые глаза настоящего Великого Предка. Но почему у него такое имя?!

Старец оглаживал густую седую бороду – но тоже странную! Широкую, спускавшуюся до середины груди.

Но самое главное – седые пряди ложились на ножны настоящего шакатса, грозного оружия, передававшегося в родах от воина к воину!

Ножны были потертые, рукоять обтянута такой же потертой кожей. Перед ним был уважаемый воин, получивший право носить шакатс! Но что рядом с этим знаком настоящего тлинкита делал крест, какой носят белые поработители его народа?! Крест был, похоже, серебряный, массивный, с плавными обводами концов перекладин. На такой же массивной цепочке искусного плетения.

Хуц-Ги-Сати поклонился старшему, как и полагается.

– Что, Дима, достукался-таки? Снова… – всплеснул руками старец. – Ты когда уже образумишься? Сколько с тобой уже Пал Евграфыч возится!

Хуц-Ги-Сати понял, что уже перестал вздрагивать, услышав это имя. Ну, был он Джеком. Теперь, значит, Дмитрий… Разберемся, дал он себе слово. И решил относиться ко всему вокруг как к наваждению, насланному злыми духами.

Потому решил промолчать.

Но старика и его ножны запомнил.

Ладно, главное – пережить суд. Судя по тому, что ему даже не надели наручники и повели пешком, в тюрьму его не отправят, рассуждал он, продолжая незаметно посматривать по сторонам. Это хорошо. Надо получить свободу передвижения, а там уж он сообразит, что делать в этом морочном мире. Может, получится и чары разрушить.

Вышли на небольшую круглую площадь.

По правую руку золотилась верхушка небольшой чистенькой церкви с почему-то округлым, лишь в верхней части вытянутым вверх куполом.

Рядом трехэтажный дом однозначно казенного вида. Над входом теплый ветерок покачивал флаг с тремя широкими полосами – белой, голубой и ярко-красной. В складке у древка мелькнуло и ярко-желтое пятно. Хуц-Ги-Сати вгляделся, ветерок как по заказу расправил полотнище, оказалось, в верхней левой части был еще и солнечно-желтый квадрат, а на нем черный орел с двумя головами.

Как там было написано на карте и на портрете? Российская империя?!

Сердце индейца наполнилось тоской и гневом – в этом мире, созданном злыми духами, у его старших украли гордость и память! И здесь его народ угнетен!

У мирового судьи первое и второе имя, которое тут называли «отчество», звучали по-русски – Иван Александрович. А вот фамилия удивила – Катленов[1], созвучно родовому имени Ка-Тлен. Да и обликом судья походил на тлинкита, хотя кожа его была светлее, да и нос был как у белых людей.

«Кто-то из его предков предал чистоту крови и отрекся от своего рода», – с неприязнью подумал индеец, глядя на мирового судью.

Тот тоже был в форме, хотя эта больше походила на обычный деловой костюм – только старинный, такой Хуц-Ги-Сати в каком-то старом фильме видел. Или по кабельному?

Он любил смотреть разные кабельные каналы, особенно где про тайны и всякие загадки, хотя, конечно, как говорили парни из AIM, все средства медиа находятся в руках белых поработителей и служат тому, чтобы уничтожить память коренных американцев о славном прошлом их великих цивилизаций.

Судья быстрым шагом вошел в комнату, которую коп торжественно назвал «малый зал заседаний», сел за широкий стол светлого дерева и пододвинул к себе папку в кожаном переплете. Быстро просмотрел пару листов плотной желтоватой бумаги.

Хуц-Ги-Сати равнодушно смотрел на здоровенную золотистую бляху на широкой цепи, ждал.

– Что ж, Павел Евграфович, – судья осмотрел комнату, будто только сейчас увидел и простые деревянные стулья, выставленные в пять рядов, и людей в комнате, – время раннее, как видите, зрителей нет, даже госпожа Сосновцева не смогла посетить нас в столь ранний час.

Он со вздохом шлепнул ладонью по папке.

– И что ж мне с вами делать, мещанин Смирнов? – Судья подпер щеку кулаком и воззрился на Хуц-Ги-Сати.

Тот сжал зубы. Сейчас начнется унижение… Что ж, он уже проходил это в том, настоящем мире, переживет и теперь. Будет молчать.

– М-да… как обычно. Молчите, мещанин Смирнов, – он снова открыл папку, поворошил листы, – а между тем вам надо говорить большое спасибо нашей доблестной полиции. Ибо после душевной беседы, проведенной нашим многоуважаемым городовым и его молодым, но очень, – тут судья хмыкнул чему-то своему, – активным коллегой Мстиславом Николаевичем Горюновым…

Индеец покосился на молодого копа. Тот потупился и всем своим видом выражал скромную и мужественную готовность служить закону.

– В общем, господа Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович свои заявления забрали, потому такие отягчающие обстоятельства, вроде членовредительства и хулиганства, мною, мировым судьей то есть, рассматриваемы быть не могут.

Судья потер переносицу.

– А за непотребные речи, пребывание в общественном месте в нетрезвом виде, а также порчу чужого имущества путем разбития стеклянной кружки о неустановленный тяжелый и очень тупой предмет я назначаю наказание в виде пятнадцати часов общественных работ, а также выплату компенсации владельцу означенной кружки мещанину Владимирову, хозяину трактира «Три сосны», в размере одного рубля сорока двух копеек.

Судья встал, потянулся.

– Все, свободны. – И, уже в спину индейцу: – Заканчивай буянить, Дмитрий Христофорович, Христом-богом тебя прошу.

Всю обратную дорогу