Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков Страница 3

И добавил в сердцах:

– Вот что ты барагозишь? Ну, болит у тебя в родном городе сердце, так иди в рейс снова, не сиди на месте. Или уже в экспедиционный корпус заверстайся, вон у них листовки на каждом столбе! Двигай в этот их Белуджистан, хоть мир посмотришь! Индуски, опять же, говорят, красивые.

Молчаливый здоровяк позвенел ключами – настоящими железными ключами в нехилом таком врезном замке! Отошел в сторону, все так же непонятно-осуждающе глядя на задержанного.

Неожиданно густым басом спросил старшего:

– Пал Евграфыч, успеем доставить-то?

– А что тут успевать-то, а, Горюнов? Сейчас вот Дмитрий Христофорович откушают, да и пойдем, помолясь.

Хуц-Ги-Сати слушал и уже вовсю наворачивал горячую кашу. Сначала обжегся, хлебнул кофе – такого же горячего!

– Shit!

– Ты что это по-бусурмански сквернословишь? – удивился тот, кого Горюнов назвал Пал Евграфычем. – Негоже так!

Он внезапно насторожился, подошел ближе.

– И откуда ты ругань-то ихнюю так узнал? Она-ка не задумываясь вылетает?

Хуц-Ги-Сати опустил глаза, лихорадочно думал. Знал он этот взгляд, так смотрели на него шеф Андерсон и те агенты ФБР, что приперлись аж в их дыру на краю света, чтоб допросить по какому-то делу Движения американских индейцев. Точнее, не самого движения, а «Железных сердец», которые решили, что AIM слишком мягкие и чересчур любезничают с бледнолицыми. Хуц-Ги-Сати был с ними полностью согласен, но присоединяться не спешил. Поскольку был по натуре одиночкой, никому особо не доверял, тем более после смерти родителей. А еще, хоть он бы никогда в том не сознался, был романтиком.

Потому и пошел в дальнобои. Любил дорогу, ночевки то в городах, где раньше ни разу не был, то в мотелях, а то и вовсе под открытым небом на обочине трассы. Выходил из кабины, да и ложился в придорожном лесочке в спальнике.

Если, конечно, вокруг спокойно было.

Да и платили неплохо, хотя профсоюз время от времени начинал бузить. Тут Хуц-Ги-Сати встревал в бучу на стороне профсоюзов – за свой кровный доллар можно и со злыми духами поплясать, не то что с бледнолицыми.

Все это вертелось у него в голове, булькало кашей, такой же горячей, что была в миске, на привычные слова налезали новые, невесть откуда взявшиеся, но отчего-то понятные.

Внезапно всплыло слово «ispravnik» и фамилия – Bryazgin.

Голова от этого лопалась, но Хуц-Ги-Сати призвал на помощь всю древнюю мудрость и тренировку тлинкитского воина. Представил, что он в волнах зимнего океана и этой холодной силе должен противопоставить такую же холодную решимость и сосредоточенность.

Говорил он медленно, понемногу привыкая к тому, как складываются в непривычные слова губы. Для чего то дул на ложку с кашей, то неторопливо жевал.

И не забывал морщиться – губы-то и нёбо он и правда неслабо обжег.

– Вы, Пал Евграф-фыч, меня на испуг-то не берите. Я, может, и похмельный, да не тупой. Что вы сквернословия не терпите в любом виде – помню. Мне зачем вас злить-то?

Брязгин уже открыл рот, явно каверзу какую учинить хотел, но неожиданно помог незнакомый-знакомый Горюнов.

– Да он по всей стране, почитай, колесит, сам же рассказывал, как его у границы порубежники наши трясли. Нешто с ихними-то водителя´ми не балакал?

– Во, опередил! – чуть не подавившись от радости кашей, Хуц-Ги-Сати показал на спасителя ложкой. – Я там такого наслушался! Хотите, загну?

И он заржал, стараясь выглядеть как можно глупее.

Брязгин быстро повернулся к подчиненному, тот вытянулся по стойке «смирно», глядел на начальство преданно и слегка испуганно.

– Поперек батьки в пекло не лезть, слышал? – очень спокойно спросил Брязгин. Горюнов дернул кадыком и только молча кивнул.

– Вот и хорошо.

До конца дня Хуц-Ги-Сати с трудом сдерживался, чтобы не начать истерически хихикать.

Его отвели в туалет, там все так же молчаливо сочувствующий Горюнов выдал кусок мыла, застиранное до невозможности, но чистое полотенце и одноразовый бритвенный станок.

Индеец до пояса разделся, умылся как следует.

Побрился, впервые в ясном уме неторопливо разглядывая себя в зеркале. Вроде такой же, как в настоящем мире. Высокий, жилистый, на плече – шрам, как и там. Лицо тоже сухое, черты лица резкие, нос прямой, только чуток набок свернут – это в юности еще. Глаза большие, это в маму. Темные, бабы млеют, говорят, как в жаркую ночь смотришься.

Не качался особо никогда, а плечи от отца достались – широкие, покатые. Потому всегда любил свободные рубахи да куртки из грубой кожи. И удобно, и не порвешь, если руками машешь.

А вот волосы в этом мире он стриг отчего-то почти под «ежа».

Только бриться закончил, как коп сунул ему зеленую фуфайку и плотную добротную рубаху с воротом-стойкой.

– На вот, оденься хоть по-людски, надо ж было так одежу кровищей заляпать.

В комнате его уже ждал Брязгин, стоял у стола, поигрывал ключами.

Кивнул, и они пошли.

Хуц-Ги-Сати сощурился от яркого солнца. Здесь, как и в настоящем мире, стояло лето. Но пахло как-то иначе, гуще был запах зелени, а водорослями почти и не пахло. Да и море само не чувствовалось так близко, как ТАМ.

Выше были близкие горы, а городок…

«Ты всегда должен быть настороже и смотреть по сторонам. Но не привлекай внимания, будь бесстрастен и готов к действию», – зашептали в голове голоса. Один – отцовский, что приходил к нему лишь иногда и звучал чуть слышно. Второй – Человека Без Лица. Он слышал его лишь два раза – потом пришли федералы, и пришлось срочно меняться рейсами, брать груз… Чтобы уехать от ненужного внимания, проклиная себя за то, что был неосторожен.

Не могло быть такого городка. Диковинные островерхие крыши. Домики опрятные, все больше деревянные. Палисадники вокруг, ворота, украшенные невиданной резьбой, – но – тут сердце индейца сбилось, пропустило такт – в большинстве в невиданный чужой узор вплетены знакомые тлинкитские образы. Ни с чем нельзя спутать эти плавные вытянутые обводы, точные линии, исполненные силы образы!

Откуда они здесь?

Почему они вон на тех голубых наличниках и на том здоровом, в два этажа, доме?! И вместе с какими-то дурацкими петушками и завитушками?!

Людей было немного, и Хуц-Ги-Сати решил, что утро раннее, а день рабочий. Когда выходили, на часы он не смотрел, не до того было – взгляд приковал непривычно большой портрет усатого мужика в парадном мундире.

И то, чего ни в одном полицейском участке нормального мира не было, – иконы. Хуц-Ги-Сати знал, что это такое, поскольку не раз до