Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко Страница 4

Его немецкий акцент, всегда отчетливо слышимый в его речи, придавал словам особую весомость.

Штопс остановился…

— Прошу просчения, — я смотрю на ваши странные телодвижения и не совсем понимать!

Его брови слегка приподнялись.

— Что это вы тут телаете, молотой человек? — спросил он, подходя ближе. — Неужели вы занимаетесь… — тренер брезгливо поморщился — саватом?

Что такое «сават» Сергей не припоминал, но вдруг почувствовал что краснеет — как застигнутый врасплох, за рукоблудием. (Так однажды еще хозяина тела застигла няня Лукерья и хлестнула мокрой тряпкой — да еще потребовала молиться на коленях полчаса.)

— Хочу фам сказать — сават это драка тупых французский матроз — и даже просто изучивший бокс легко побьет саватьера — можете мне поверить!* — самодовольно осклабился немец — глядя на Сергея сверху вниз во всех смыслах.

— Нет, господин Штопс, — пробормотал он, пытаясь сохранить достоинство. — Это… как бы сказать это эээ… дзю — до.

— Тзю-до? — повторил Штопс, и в его голосе прозвучала нотка недоумения. Што это за непонятное название?

— Это… как бы сказать — японское искусство рукопашного боя, господин Штопс, — ответить Сергей, чувствуя, как растерянность перед самодовольным подтянутым немцем не отступает. Японское — и отчасти китайское — заторопился он. Мой эээ двоюродный дядя три года жил в Хабаровске и научился там некоторым эээ приемам. Промелькнуло что заинтересуйся Клопс — тьфу — Штопс — этим рукомашеством — и быстро выяснит что никакого троюродного дяди в Хабаровске и вообще у Сурова никогда не было… Вроде и мелочь — но пойдут расспросы — в том числе — и что это за кундштюки он выделывает и кто им обучил… А там недалеко и до других вопросов и кто-то заметит что юноша все-таки изменился и сильно — и не обратиться ли ему в лечебницу…

Штопс издал короткий, сухой смешок.

— Так… Японское и китайское? Ха! Ну конечно. Азиаты… они ведь фсегда были склонны к таким… диким забавам. Он покачал головой, и его взгляд стал еще более насмешливым.

— Я немного снать этих ваших азиатов. Они выдумали все эти дурацкие танцы, обряды и эти свои приемы, потому что они просто дикари. Они прыгают как обезьяны и машут палками — но все это чушь! Я видел как в кабаках немецкий зольдат один расшвыривал толпу желтолицых макак! Они кидались в рукопашную на европейские фойска, думая, что их извивы и скачки помогут им. Крики, злоба, толпа бешено нападает… Но что получалось? Они умирали от штыков белого человека, как мухи!

— Дикарство! — повторил Штопс, и это слово прозвучало как приговор. — Этто просто дикарство. Никакой дисциплины, никакой стратегии. Просто жифотная ярость! Но фпрочем… как бы то ни пыло — прошу впредь спрашивать разрешения на занятия… Жаль что йяр кончается — у меня в планах было обучать тех кто захочет фехтованию. В Мюнстере я был фехтмейстер не из худших и мог бы вам кое-чеко преподать!

И Генрих Штопс, явно довольный произведенным эффектом, развернулся и направился к выходу, оставив Сергея одного в опустевшем спортивном зале.

А Сергей подумал совсем о другом… Не о сорванной тренировке. Он ведь сейчас увидел своего врага… Врага! Нет — конечно не сам герр Генрих… Этот вестфалец не доживет… Даже до Первой Мировой скорее всего… Но именно подобные нордические бестии с холодным блеском в глазах и презрением к «унтерменшам» еще на памяти его дедушек и бабушек миллионной стаей дьяволов обрушаться на мир — и какой крови и усилий будет стоить загнать их в ад!

…Наверное лучше будет вообще отложить физкультуру до сдачи экзаменов — а став студентом сможет хоть заниматься сам хоть кого-то из сверстников учить дзюдо… А спрашивать разрешения у этой немецкой сосиски да еще ж объясняться за 'азиатство! — увольте… Тьфу — немец — перец — колбаса блин…

Ха! И из памяти вдруг словно сами собой выскочили воспоминания Сурова. Случилось всё уже четыре года тому.

Летом на каникулах Серёжа Суров развлекался в меру своих соображений — тут и шалости — не всегда безобидные и даже драки до крови — правда не всерьез — однажды он побил наглого кадета — второго сына Перегудовых с соседней улицы.

А еще они бегали купаться на речку Самарку. Путь к их дикому пляжу лежал мимо старого женского монастыря — через пустыри и огороды.

В этом монастыре был приют для девочек. Приютские в истертых залатанных холщовых платьишках и платочках — обмотанных как у матрешек вокруг голов и наполовину скрывавших лица иногда появлялись в городе. Девочки чинно и тихо ползали вереницами по улицам как жужелицы… Впереди и позади шли монахини — напоминая выражением лиц и повадкой тюремных надзирательниц, а важная старуха, кажется игуменья, сидела на скамье, уткнувшись в затрепанный молитвенник, то и дело поглядывая на гуляющих подопечных, точно старая наседка на стайку цыплят.

Дразнить приютских девочек или как-то цепляться к ним у городских мальчишек отчего то было не принято: хотя для чего девчонки предназначены почти все уже знали

Ребятня — скинув не только одежку, но как будто и сословья с гербами весело сбегала по откосу, густо поросшему молодыми осокорями, и затем берег Самарки оглашался их криками и плеском, а река наполнялась барахтающимися детскими телами. Суров тоже подолгу купался — хотя сейчас Сергей бы в реку куда стекают стоки города не полез ни за что.

И вот сидя на берегу с приятелями он вдруг увидел занятное зрелище — появился Клопс в своем полосатом спортивном костюме и белых туфлях…

Сняв с себя все — включая подштанники и показав миру седой пах он подошел к берегу и сиганул в воду. Он фыркал, плескался, делал в воде кульбиты и уплывал далеко по течению. Народ надо сказать особо внимания не обращал — то что люди могут купаться голыми тут считалось чем-то обыкновенным — причем и для слабой половины. Конечно дворянские девицы телешом не плескались (Хотя может помещицы в глубинке или эмансипированные «учительши» и делали такое — кто знает? Память Сурова была в этом смысле девственно пуста, а попаданец из классики ничего такого не вспоминал. Может прочел не так много?)

Вот немец наконец вышел отряхиваясь как