Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 37

Горящее, кипящее, без края.

Перед ним — феникс.

Огромный, как солнце, с глазами, в которых плясали миллионы звёзд.

— Ты снова здесь.

Сколько раз ты падал, человек?

Сколько раз лечил чужие раны, забывая о своих?

— Слишком много, — прошептал он.

— И всё же ты жив. Значит, готов.

Пламя охватило всё вокруг.

Он чувствовал, как сгорает — кожа, плоть, душа, но не в муках.

В очищении.

Боль превратилась в свет.

— Назови меня. Произнеси его. Моё имя.

Или исчезни.

— Хоко… — дыхание вырвалось само собой. — Тебя зовут Хоко…

Феникс вскрикнул, расправив крылья, и вся пустота взорвалась огнём.

Снаружи, во дворе, Унохана шагнула вперёд.

Масато стоял, опустив голову.

Кровь капала на землю.

— Конец, — сказала она и подняла меч.

Но в тот миг земля под её ногами задрожала.

Воздух сгустился.

Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Это пламя окутало его, словно вихрь.

— Что… — начала она, но не договорила.

Пламя поднялось вверх, охватило Масато, не обжигая — растворяя в свете.

Его глаза вспыхнули тем же огнём.

Он поднял голову.

Дыхание стало ровным.

Клинок в его руке исчез. Меч расплавился в свет, растёкся по лезвию, изменил форму:

лезвие стало тоньше, прозрачнее, будто соткано из голубого пламени; по эфесу пробежали алые нити реяцу.

Вместо привычной катаны у него в руках была длинная, чуть толще обычного размера, рапира. Рапира была сделана из голубого пламени, с лёгким оттенком желтоватого. Он поднял рапиру вверх, а затем произнёс:

— Воспари и зажгись, Хоко!

Пламя взорвалось.

Вся площадка озарилась ослепительным светом.

В небе — фигура феникса, гигантского, переливающегося, расправившего крылья над Сейрейтей. Спустя несколько секунд, фигура взорвалась и превратилась в Шинджи, который теперь напоминал наполовину феникса: на его спине появились огненные крылья, а ноги(область ниже колен) превратились в когтистые лапы феникса.

Крики, всполохи, ветер, рев реяцу.

Мир будто замер — каждый шинигами в радиусе нескольких километров почувствовал, как воздух сжался, а в груди стало тепло.

Это было не разрушение.

Это было воскрешение. Перерождение.

Унохана прикрыла глаза от ветра.

Когда свет угас, Масато стоял на коленях, его меч пульсировал слабым голубым сиянием. Крылья исчезли, как и всё остальное.

Он потратил слишком много сил на пробуждение и не смог обуздать эту мощь с первого раза.

Он прошептал:

— Его имя… Хоко.

Пламя вокруг клинка тихо зашептало, будто дыхание феникса повторяло его имя.

— Я здесь, Масато.

И теперь — навсегда.

Унохана подошла ближе.

На губах её играла едва заметная улыбка — настоящая, без тени испытаний.

— Значит, ты всё же смог, — сказала она. —

Смерть — твоя лучшая учительница.

Он поднялся, опираясь на меч.

Слабость ушла, внутри горело спокойствие.

— Не смерть, капитан. Мой лучший учитель — это вы.

Она тихо рассмеялась.

— Не подлизывайся, не поможет.

Позднее, когда солнце поднялось и двор снова погрузился в тишину, Масато сидел на ступеньках, держа меч на коленях.

Коуки устроилась рядом, греясь на солнце.

— Знаешь, — сказал он мечу, — если бы не ты, я бы уже давно умер.

— И если бы не ты, — ответил Хоко изнутри, — я бы никогда не родился.

Он улыбнулся.

И впервые понял, что боль, страх, долгие годы — не были наказанием.

Это была дорога домой.

Глава 15. Пепел и крылья

Запах лекарств и кипящей воды стоял в воздухе 4-го отряда плотным облаком. Где-то за ширмами звенели миски, кто-то ругался, кто-то стонал, кто-то требовал «ещё бинтов и меньше криков». А среди всего этого хаоса, как всегда, носился Шинджи Масато — слегка растрёпанный, вечно недовольный и по уши в перевязочных лентах.

— Нет, не это бинт, а тот… тоньше! Тоньше! — Масато отчаянно махал руками. — Я же говорил: если бинт шире моего лица, он предназначен не для лечения, а для удушения!

Из-за стойки выглянула медсестра, недовольно прищурившись.

— Масато-сан, вы опять перепутали настойки?

— Опять? Я… просто проверял их вкус! Для безопасности!

— Это был антисептик.

— …Да, и он работает! Я теперь, наверное, внутри стерилен, как лаборатория Урахары.

Коуки, сидевшая на его плече, одобрительно цапнула его за ухо, будто соглашаясь. Обезьянка уже давно считала себя его напарницей по работе и, кажется, единственным существом, которое по-настоящему понимало, насколько тяжело быть Масато.

Он выдохнул, опершись о стол с банками и склянками, и машинально проверил свиток с записями о кидо. На страницах была исписана безумная смесь формул, заметок, каракулей и даже комментариев вроде:

> “Если больно — значит работает. Если очень больно — значит перебор.”

— Всё идёт по плану, — пробормотал он, хотя понятия не имел, по какому именно. — Осталось только не умереть до конца смены.

Дверь лазарета распахнулась с лёгким хлопком. На пороге стоял высокий офицер с серьёзным лицом.

— Масато из четвёртого? Ты назначен в состав группы патруля к южным воротам. Выход через пятнадцать минут.

— Патруль?.. — Масато застыл, как человек, которому только что предложили прогулку по минному полю. — Погодите, а… а разве патрули — это не работа боевых подразделений?

— У нас не хватает целителей. На юге участились атаки пустых. Ты идёшь с ними.

Масато беззвучно открыл рот, потом снова закрыл.

— Я… эм… у меня, кажется, температура. Очень духовная температура. Реяцу нестабильна, я могу… взорваться от волнения!

— Ты выглядишь здоровым.

— Это потому, что я мастер маскировки симптомов!

Офицер молча развернулся и ушёл.

Шинджи медленно опустился на скамью.

— Коуки… если я умру, съешь мои записи. Пусть никто не узнает, насколько я был гениально напуган.

Обезьянка уткнулась мордочкой ему в щёку, словно говоря: опять преувеличиваешь.

Масато вздохнул и посмотрел на потолок, где мягкий свет духовных ламп мерцал, как голубое пламя.

— Эх, похоже, спокойные дни закончились.

Он поднялся, застегнул хаори, поправил перевязь меча — всё так, как учила Унохана: «Целитель тоже должен выглядеть готовым».

Но даже стоя у выхода, он бормотал себе под нос:

— Патруль… пустые… южные ворота… Что может пойти не так?

Пауза.

— Всё. Абсолютно всё.

Патрульный путь лежал вдоль южных окраин Сейрейтей — редкий участок, где белые стены города встречались с дикими, пыльными просторами. За ними начинались руины старых застав, и воздух там был плотнее, тяжелее, словно напитанный пеплом старых битв.

Масато шагал в конце группы, с таким