Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей Страница 35

Ага, холодной водой. Нагреть её было негде. Оно, конечно, солнышко справилось бы с этой задачей, если набрать воду в тазы и дать ей хоть немного согреться. Только тазов у нас имелось всего шесть: один забрали себе преподаватели, три каким-то образом почти сразу оказались у девчат. Оставшиеся два приходились примерно на пятьдесят пацанов. Стирай — не хочу!

До драки дело не дошло, но было близко к этому.

* * *

* В 1952 году возраст поступающих в техникумы сильно отличался от нынешнего. После семилетки подростки могли идти в средние специальные учебные заведения, поэтому на первом курсе могли оказаться ребята 13–15 лет (обычно тем тринадцатилетним исполнялось 14 лет в августе-сентябре). В тексте специально оставлен этот возрастной разброс: Валентин старше большинства.

** «Мистер Твистер» — сатирическая поэма Самуила Маршака, написанная в 1932–1933 годах, в которой высмеивается расизм.

Глава 13

После массовой стирки я полез посмотреть, сколько осталось воды в большой бочке, и понял, что утром умываться будет нечем. Озадачил этой проблемой Илью Петровича, и тот отправился пешком в правление колхоза. Уж не знаю, кого он там застанет в воскресенье, но в конце концов я обычный студент техникума. Должен же этот так называемый начальник лагеря что-то и сам решать.

Народ, перестиравший свои нехитрые пожитки, успокоился. Большинство снова улеглось спать, решив выспаться с запасом перед началом рабочей недели. Однако после шести вечера я заметил какую-то суету на женской половине.

Девчата за брезентовой шторой зашуршали платьями. В воздухе запахло дешёвыми духами.

— Валек, наши девки в колхозный клуб на танцы намылились, — просветил меня Фёдор. — Ильи Петровича ещё нет, Антонина Васильевна у себя в закутке с мигренью лежит, а Семён Николаевич и Зинаида Андреевна непонятно где.

Я отложил карандаш в сторону. Стенгазета подождёт. Фёдор был прав на все сто: наши девки куда-то собрались, и, судя по всему, именно на танцы.

— Вы куда? — выйдя из барака, задал я вопрос стайке нарядных девиц, явно ожидавших остальных.

— У нас выходной день, мы его заслужили, — ответила мне Тома из третьей группы.

Эту девушку я давно приметил. Не в том смысле, о котором можно подумать. Просто сразу понял, что с ней будет немало хлопот. И, похоже, не ошибся. Тому я, в общем-то, понимал. Она только что вырвалась из-под строгого материнского надзора и теперь намеревалась наверстать упущенное.

— Так, красавицы. Разрешения покидать бригаду никто не давал, — громко объявил я.

— Ой, комсорг пришёл! — весело фыркнула Татьяна Ткачук из моей группы. — На танцы мы, Валентин. Помощник бригадира всех пригласил в колхозный клуб. Имеем право, у нас выходной!

— В колхозный клуб нельзя, — возразил я. — Местные парни чужаков не любят. Пацанов наших побьют, а вас за клубом могут подкараулить. Всем оставаться в расположении лагеря.

— Ты нам не папка, чтоб запрещать! — дерзко выкрикнула Тома. — Мы комсомолки, а не арестантки! И вообще, чего нам бояться? Вон, Гриша с нами пойдёт, Лёшка, Коля… Пацаны из нашей группы, что, не мужики? Они нас в обиду здешним не дадут! Правда же, ребята?

Она призывно посмотрела на парней, колыхнув бюстом. Коля расправил плечи, а разумный Гриша переступил с ноги на ногу, насупившись. По пацанским понятиям пятидесятых годов отказаться защищать девчонку означало расписаться в собственной трусости. Тома это прекрасно знала и умело била по больному месту.

Я же понял: если сейчас промолчу, пацаны обязательно впишутся в эту авантюру. И закончится вечер по очень непредсказуемому сценарию.

— Слышь, защитники, — я повернулся к парням, проигнорировав Тому. — Спины свои под колья подставлять готовы? Гриша, ты же знаешь, что будет. Их придёт человек тридцать. С цепями от велосипедов и дрынами. Ты у нас, конечно, здоровый, но против толпы не попрёшь. Вас там искалечат. И из-за чего?

Вернувшись к Томе, я повысил голос:

— Ты, Королёва, чистой воды эгоистка. Тебе скучно, тебе покрутить задом перед местными кавалерами захотелось. Но платить за твои танцы должны пацаны. Своей кровью и выбитыми зубами. А если Степану башку проломят или Гришу инвалидом сделают — ты за ними ухаживать будешь? Чистый, шкурный эгоизм. Подставлять парней ради своего каприза — это не по-комсомольски!

Тома от таких слов аж воздухом подавилась. Пацаны замерли. Мои слова попали точно в цель. Гриша успокоился, кулаки разжались. Никому не хотелось оказаться дураком, которого используют вслепую.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ — закричала Тома. — Ты… ты гад, Жериков! Пацаны, да что вы его слушаете⁈

— Они меня слушают, потому что жить хотят и учиться дальше, а не под следствием сидеть за групповую драку.

Метнувшись к своей стенгазете, я с треском вырвал чистый лист из тетради, вытащил химический карандаш и грохнул всё это перед Томой на стол, где обычно нам ставили обед.

— Писать умеешь? Иди сюда. Пиши расписку.

— Какую ещё расписку? — Тома растерянно моргнула.

— Пиши, я диктую. Без неё тебя не выпущу.

Девушка послушно села на чурбачок и приготовилась записывать.

— «Я, Тамара Королёва, студентка первого курса, настоящим подтверждаю, что получила предупреждение от комсорга курса Жерикова Валентина об опасности посещения колхозных танцев…»

Я сделал паузу, дожидаясь, пока она запишет и обратился к остальным девушкам:

— Всех отпущу, слова против не скажу. Но сначала расписки.

— Бюрократ, — заметил кто-то.

— Выскочка комсомольский, — со злостью добавила Ткачук.

Пацаны стали кучковаться вокруг Гриши, молча наблюдая за интересным представлением.

— «Ввиду моего личного желания потанцевать заявляю, что… — продолжил я диктовать, а Тома записывать, — претензий к комсомольской организации в случае каких-либо происшествий иметь не буду. Обязуюсь в милицию заявлений не писать…»

Я снова сделал паузу, посмотрел, как девушка старательно выводит буквы, и добавил:

— «…если в процессе или после танцев… я подвергнусь… изнасилованию со стороны местных парней». Дальше дата и подпись.

Мыслями Тома уже явно была там, на танцах. Последние слова она записала почти механически, не задумываясь над смыслом. Зато девчата дружно ахнули. До Томы тоже наконец дошло, что именно она написала. Девушка вспыхнула, глаза наполнились злостью и подступающими слезами.

Я же спокойно забрал лист и убрал его в карман. В 1952 году от таких слов, как «изнасилование» приличные городские девочки в обморок падали.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ Ты… ты пошляк, Жериков! Хам! — наконец подобрала Тома нужные выражения.

— Я не хам, я комсорг, который за