Блич: Целитель - Xiaochun Bai Страница 35

«Не бойся боли, Масато. В ней — жизнь.»

Он не понял, услышал ли это наяву или во сне.

Но впервые за долгое время не чувствовал страха.

Только усталость… и тихое, едва заметное пламя под рёбрами.

Утро.

Опять дождь. Опять холодные камни под ногами. Опять она — неподвижная, спокойная, с бамбуковым мечом в руке, будто сама смерть решила подыграть весне и нарядиться в белое.

Масато стоял напротив, с опухшими пальцами, трясущимися коленями и выражением лица человека, который хотел бы проснуться в другом мире.

— Сегодня, — сказала Унохана, даже не глядя на него, — мы начнём иначе.

— О, слава небесам, — пробормотал он. — Может, сегодня только моральные пытки?

— Сто отжиманий.

Он заморгал.

— Простите, что?..

— Сто отжиманий. Потом бег по двору — десять кругов. Затем медитация на коленях, десять минут без движения.

Он нахмурился.

— Это же… физическая подготовка, капитан. Мы ведь не в одиннадцатом отряде.

— Сегодня — в одиннадцатом, — спокойно ответила она. — Действуй.

Он хотел что-то сказать, но взгляд Уноханы сказал всё за неё.

Он упал на землю и начал.

Первые двадцать отжиманий шли бодро.

На тридцатом — руки начали дрожать.

На пятидесятом — казалось, что кости плавятся.

К сотому — он просто падал грудью на камни, но отчаянно пытался подняться, чтобы не умереть под этим взглядом.

— Девяносто девять… сто… — выдохнул он и плюхнулся на землю. — Всё, я святой.

— Хорошо, — произнесла она. — Теперь бег.

Он застонал.

— Может, лучше пусть вы меня ударите…

— Позже, — ответила она.

Он побежал.

Первый круг — терпимо.

На втором дыхание стало хриплым.

На пятом захотелось лечь прямо в грязь и умереть.

На восьмом он уже разговаривал сам с собой:

— Отлично. Просто идеально. Гений. Хотел услышать меч — получай фитнес-тренера в обличье демона.

— Ещё два круга, — напомнил внутренний голос.

— Спасибо, совесть. Сожгу тебя первой.

На десятом круге он рухнул на колени, дыша, как старый кузнечный мех.

Коуки, сидевшая на крыше, подавала ему знаки лапкой, будто считала вместе с ним.

— Молодец, — сказала Унохана, когда он снова поднялся. — Теперь — спарринг.

— Вы издеваетесь.

— Нет. Я обучаю.

Бамбуковый меч снова сверкнул.

Удар.

Ещё удар.

Каждый раз он успевал чуть-чуть — но не полностью.

Кожа горела, мышцы ныли, дыхание сбивалось.

Иногда он пытался парировать, но синаи Уноханы словно скользил по воздуху, оставляя за собой тонкий след из реяцу, будто реальный клинок прошёл сквозь него.

— Ты слишком много думаешь, — произнесла она после сотого обмена ударами. — Меч не рассуждает. Меч движется.

— А я, между прочим, не меч! — выпалил он. — Я человек! Я устаю, потею и теряю сознание, как нормальные люди!

— Тогда научись лечить усталость.

Она ударила снова.

Он упал.

И пока лежал, глядя в серое небо, ему вдруг показалось, что капли дождя падают слишком медленно — как будто сама реальность замедлилась, наблюдая, выдержит ли он.

Он поднялся.

Лечил себя.

Опять падал.

Лечил снова.

Иногда уже не различал, где боль, а где тепло реяцу. Всё смешалось — дыхание, кровь, энергия.

Время шло странно.

Иногда день превращался в вечер, не оставляя следов. Иногда ночь наступала внезапно — и только когда луна отражалась в мокрых камнях, он понимал, что ещё жив.

Через месяц он перестал считать, сколько раз падал.

Через два — перестал чувствовать страх перед её ударами.

Через три — научился предугадывать движения, не используя своих глаз.

Через четыре — его кидо стало точнее.

И когда Унохана в очередной раз ударила, он впервые не упал, а парировал.

Мгновение — и их мечи соприкоснулись.

Воздух дрогнул.

Она тихо улыбнулась.

— Вот так. Наконец-то ты перестал защищаться.

Он тяжело дышал, пот стекал по вискам, руки дрожали, но в груди было что-то новое. Не гордость. Не победа.

Сила.

Тихая, реальная, не подаренная кем-то, а выстраданная.

— Капитан… — прохрипел он. — Можно я хотя бы завтра отдохну?

— Конечно, — ответила она спокойно. — Завтра мы начнём с двухсот отжиманий.

Он упал на землю лицом вниз.

— Прекрасно… вот теперь я точно умру простым целителем.

В ту ночь он сидел в лазарете, бинтуя собственные руки.

Свет лампы был мягким, ветер шевелил занавеску, Коуки жевала яблоко.

Масато смотрел на меч и тихо сказал:

— Ты видел всё это, да?

Клинок блеснул.

— Тогда… хотя бы скажи, что это не зря.

Тишина.

И всё же где-то на грани слуха, совсем тихо, он услышал:

«Ты ближе, чем думаешь.»

Он улыбнулся — устало, но искренне.

И впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.

Годы — странная штука.

Они не проходят — они стирают.

Стирают слабость, сомнения, наивные мечты и обиды, оставляя лишь то, что действительно способно выжить.

Для Масато время перестало существовать в привычном смысле.

Дни сливались друг в друга, как капли дождя, падающие на тот же каменный двор.

Утро — боль.

День — работа.

Вечер — усталость.

Ночь — короткий сон, из которого он вставал ещё до рассвета, чтобы успеть снова стоять напротив Уноханы.

Зимой двор покрывался инеем, и дыхание превращалось в пар.

Весной — ветер приносил запах мокрого бамбука.

Летом — воздух дрожал от жары, и пот стекал в глаза, пока он, шатаясь, исцелял очередной порез или вывих.

Осенью — листья падали на землю, и он думал, что в чём-то похож на них: падает, но снова поднимается, потому что так устроен цикл.

Иногда он забывал, сколько лет прошло.

Иногда — вспоминал с поразительной точностью каждый день, как будто время само решало, какие воспоминания оставить.

Унохана изменилась мало.

Она всё так же приходила утром, всё так же спокойно говорила “начинай”, всё так же наблюдала, как он падает, поднимается, лечит себя и снова идёт вперёд.

Но теперь между ними уже не было страха.

Был только уважительный ужас — и тихая благодарность.

— Капитан, — однажды спросил он, тяжело дыша после очередного спарринга, — вы ведь… когда-то были другим человеком, да?

— Каждый был, — ответила она. — Но не каждый сумел им остаться.

Она улыбнулась. — Ты учишься.

Он не понял, похвала это или угроза.

Но запомнил.

Иногда он пытался подсчитать, сколько ран он исцелил за эти годы.

Потом бросил — счёт терял смысл.

Тело привыкло к боли.

Мозг — к усталости.

А душа… душа будто очистилась от всего лишнего.

Он больше не