Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 34

Декабрь был рабочим.

Висло-Одерская планировалась на январь. Малинин загрузил меня под завязку — ездил по дивизиям каждый день, иногда по две за день. Это был другой темп, чем летом. Летом — вдумчиво, по три-четыре дня в каждой. Сейчас — быстро, по главному.

Многих командиров я уже знал — встречал под Коневым, под Жуковым на Белорусском. Они меня знали тоже. Это упрощало работу: «Ларин. По стыкам?» — «По стыкам.» — «Смотрите.» — и сразу к делу.

Это был знак. Не мой — общий. За два с половиной года метод расходился. Теперь командиры принимали меня как человека, который знает их язык. Это было лучше, чем принимать как «инструктора из штаба».

Огурцов в конце декабря сказал: — Серёж. — Я. — Ты заметил. — Что. — Тебя больше не учат слушать. — В каком смысле. — Командиры — они раньше смотрели на тебя с сомнением первые полчаса. Теперь — нет. Ты пришёл, ты свой, работаем. — Это — из-за звания, может. — Не из-за звания. Из-за репутации. Ты — полковник Ларин. Это уже имя.

Я думал об этом.

— Это хорошо или плохо. — Хорошо, что слушают быстро. Плохо — если начнёшь думать, что тебе это что-то должны. — Я не думаю так. — Знаю. Поэтому пока — хорошо.

Тридцать первого декабря был пятый Новый год.

Я встречал его в штабном зале 1-го Белорусского. Это был большой зал — бывший польский банкетный зал, с лепниной на потолке и длинными столами. Жуков не любил торжеств, но Новый год разрешил отметить по-человечески. Собрались офицеры штаба, человек сорок. Стол накрыли прилично.

Огурцов был рядом. Его не должны были звать — старшина в штабном зале нестандартно. Но Жуков, который в таких вещах был внимательным, лично сказал адъютанту: «Огурцова тоже позовите». Адъютант передал.

Огурцов пришёл в чистой форме, при медали «За отвагу». Сел рядом со мной.

— Серёж. — Я. — Тут лепнина. — Да. Польский банкетный зал. — Я в таких не бывал. — Я тоже. — Хорошо.

За столом — Малинин рядом, несколько знакомых офицеров. Жуков — в конце стола, ел молча, иногда отвечал на что-то, сказанное соседом.

Ровно в полночь Жуков встал. Все встали.

— Товарищи. С Новым, сорок пятым годом. Он будет последним военным. Пью за это.

Выпили.

Жуков сел. Больше речей не было. Зал загудел разговорами. Это был хороший тон — без пафоса, без долгих тостов.

Огурцов поднял свой стакан — не водка, ему налили красного вина, он вино предпочитал.

— Серёж. — Я. — Последний военный. — Последний военный год. — Жуков сказал точно. — Он знает. — И ты знаешь. — И я.

Мы чокнулись. Выпили.

Я сидел, смотрел на зал. Сорок человек в польском банкетном зале с лепниной на потолке. Это был мой пятый Новый год в этой жизни. Первый — в избе под Клином, трое. Второй — в Бекетовке, впятером, с Дёминым и Кулиным. Третий — у Иваньковского, восемь человек. Четвёртый — там тоже у Иваньковского, на плацдарме. Пятый — здесь, сорок человек и лепнина.

Каждый раз — другое место. Каждый раз — Огурцов рядом.

— Сёма. — Я. — Пять Новых лет. — Пять. — Ты на каждом. — На каждом. — Это хорошо. — Это моя работа.

Я улыбнулся.

— Сёма. Ты в этой работе — хорошо устроился. — Я знаю. — Не меняй. — Не буду.

Малинин с другой стороны наклонился ко мне.

— Ларин. — Да. — Вы думаете о чём-нибудь конкретном сейчас. Или — общее. — Думаю — что это последний. — Новый год военный. — Да. — Я тоже думаю об этом. — Малинин. — Да. — После войны вы куда. — В Москву. Генштаб, видимо. Там и до войны был. — А потом. — Не знаю потом. Как выйдет. — Книги не пишете. — Не пишу. Вы — будете. — Буду. — Тогда — за книгу.

Малинин поднял стакан. Я тоже.

— За книгу.

Выпили.

Огурцов слышал. Сказал тихо: — Серёж. — Я. — Это что за книга. — Малинин просил написать. Про войну. Про метод. Про людей в тетради. — Ты согласился. — Сказал — попробую. — Это значит — согласился. — Это значит — попробую. — Я помогу. — Ты? — Мои восемьдесят четыре имени. Шабалинские восемнадцать. Иваньковские восемьдесят семь. Это всё — тоже в книге. — Сёма. Это — в тетради. Не в книге. — Тетрадь и будет книгой. Ты просто не знаешь ещё.

Я смотрел на него.

— Сёма. Ты умнее, чем говоришь. — Я говорю ровно столько, сколько нужно.

После полуночи мы вышли.

Люблинская улица, декабрьская ночь. Почти тепло — не польская зима, а что-то межсезонное. Огурцов закурил.

— Серёж. — Я. — Берлин весной. — Весной. — Это скоро. — Скоро. — Сколько. — Если операция в январе — к апрелю-маю выйдем к Берлину. Это если всё пойдёт по плану. — Всё пойдёт по плану. — Откуда знаешь. — Предчувствие. — Хорошее. — Хорошее.

Он докурил. Выбросил.

— Серёж. — Я. — Я думаю о корове. — Маруська. — Маруська. Сестра писала в октябре, что жива, что молока даёт хорошо. — Это хорошо. — Это хорошо. Я думаю — когда доберёмся до Берлина, война кончится. Потом я домой. — Домой. — В Кубышево. — Корова дождётся. — Дождётся. Я ж говорил.

Я посмотрел на него.

— Сёма. — Я. — Ты это говоришь с сорок второго года. — Говорю. Потому что правда. — Знаю.

Мы стояли. Польская улица, декабрь сорок четвёртого. Последний военный год начался сорок минут назад.

— Сёма. — Я. — Спокойной ночи. — Спокойной.

Мы вошли.

Глава 12

Двенадцатого января в восемь утра началась артиллерийская подготовка Висло-Одерской.

Я был в штабе. Смотрел на карту.

Это была другая операция, чем Багратион. Не потому что меньше — она была по масштабу примерно сопоставимой. А потому что я её чувствовал иначе. В Багратионе я три недели работал с дивизиями, я знал каждую точку на карте