Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов Страница 30

Иван оценил вопрос. Настоящий воин спрашивает именно об этом, потому что знает — без оружия храбрость не стоит ничего.

— Хорошо вооружён. Пищали есть, порох есть. Пушки у нас теперь свои — сами льём. Даже самострелы хитрые, каких больше нигде нет.

Савватей приподнял бровь:

— Сами пушки льёте? Откуда умельцы?

— Есть мастер один. Толковый. Другие ему помогают.

Иван не стал рассказывать много. Это было не то, о чём следует болтать с незнакомыми людьми.

— И порох сами делаете?

— Сами. Селитру варим, серу добываем. Запасы хорошие. В порохе недостатка нет.

Савватей удовлетворённо кивнул:

— Это главное. Видал я отряды, где храбрости много, а пороха на три выстрела. Долго такие не живут.

— У нас по-другому.

— Тогда пиши меня. Савватей Крень. Только скажи ещё — с татарами часто биться приходится?

— Приходится. Но крепость у нас добрая, отбиваемся.

— Отбиваетесь, — хмыкнул Савватей. — А когда сами на них пойдёте?

— Когда людей соберём довольно.

Савватей посмотрел на Ивана с новым интересом:

— Ясно. Потому и набираешь.

Иван не стал отпираться. Человек понимающий и сам всё видит.

Савватей ушёл, а Иван подумал, что такие люди — на вес золота. Один бывалый воин стоит десятка зелёных молодцов.

Приходили и те, кто не записывался. Приходили послушать, поглазеть, а то и просто от скуки. Иван принимал всех, рассказывал про Сибирь — про огромные реки, про леса без конца и края, про зверя непуганого и рыбу, которая сама в сети лезет. Про татарские городки с юртами из войлока, про остяцкие чумы, про шаманов с бубнами.

Не все ему верили. Один посадский, заглянувший на огонёк, прямо спросил:

— А не врёшь ли ты, казак? Не для разбоя ли людей сбираешь?

Иван ответил спокойно:

— Для какого разбоя? Мы под государевой рукой теперь. Ермак Тимофеевич самому царю грамоту слал, подарки посылал. Нас Сибирь воевать послали, мы и воюем.

Посадский помялся, но ушёл с сомнением в глазах. Иван знал, что такие разговоры будут ходить, и старался вести себя так, чтобы не давать им пищи. Жил тихо, людей принимал степенно, в кабаки не ходил, ссор не заводил. Казаки его следовали тому же примеру — понимали, что от их поведения зависит общее дело.

К концу первого месяца в списке Ивана было уже больше двадцати имён. Кто-то записался сразу, кто-то приходил по два-три раза, расспрашивал, сомневался, но в конце концов решался. Были среди них казаки и посадские, бывшие стрельцы и охотники, семейные и одинокие. Были совсем молодые и те, кому уже за сорок. Иван записывал всех, кто годился для дела, и терпеливо объяснял каждому, что его ждёт.

Он не обманывал. Говорил про опасность, про татар, про зимние морозы и летний гнус. Но говорил и про волю, про равную долю в добыче, про то, что в Кашлыке каждый человек на счету и каждый может подняться.

— Скоро струги придут, — повторял он каждому, кто записывался. — Тогда и отправитесь к Ермаку.

И люди уходили с надеждой в глазах — с той особой надеждой, которую даёт только мысль о новой жизни, о новой земле, где всё ещё можно начать сначала.

Глава 12

Черкас Александров стоял посреди избы и говорил.

— Дошли, слава богу, — рассказывал Черкас, и голос его был хриплым от усталости минувших дней. — Струги не подвели. Меха продали Грише Тихому, он не обманул, сделал все, как обещал, но глаз да глаз за ним нужен. Все купцы только и думают, как на тебе побольше заработать. На те деньги и купили все, что привезли.

Ермак кивнул. И все остальные за ним. В избе собралось все руководство нашего отряда. Сидели и слушали.

— Но дело это опасное, — продолжал Черкас. — Строгановы… У них там везде глаза и уши. Приказчики ихние делают, что хотят. Они там как цари, ей-богу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Один раз, — заговорил снова сотник, — перегородили нам реку. Своими лодками перегородили, понимаешь? Вышли с пищалями, с саблями. Десятка четыре человек, не меньше. Потребовали досмотреть струги. Мол, что везёте, откуда, по чьему дозволению.

Савва Болдырев тихо выругался. Лиходеев только прищурился, но глаза его стали совсем холодными.

— Мы уж думали — всё, придётся стрелять, — Черкас провёл рукой по бороде. — Схватились за оружие. Они это увидели, попятились малость. Но не расступились. Стоят, значит, и мы стоим. И тут Иван им говорит — знаете, чьи мы люди? Ермака Тимофеевича, которого царь послал с отрядом Сибирь покорять. Знаете, какую мы весть царю повезём, если вы тут своевольничать будете? Что приказчики купецкие государевых казаков обыскивают, как татей каких?

Ермак чуть заметно усмехнулся.

— Вот тут они и перепугались! — продолжал Черкас. — Расступились, пропустили нас. Но старший ихний, бородатый такой, злой как чёрт, напоследок крикнул — мол, в другой раз так не выйдет, в другой раз мы вас проверим как следует.

Черкас замолчал. В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да стуком дождя по крыше.

— То есть, — подал голос Мещеряк, — либо они нас в следующий раз арестуют…

— Либо мы их постреляем, — закончил за него Черкас. — А если постреляем — сам понимаешь, что будет. Объявят нас разбойниками, тогда уже никакая царская грамота не поможет. Строгановы-то при дворе в силе, им есть кому в уши нашептать.

— И мехов больше не повезём, — добавил Лиходеев негромко. — Меха — это государева казна. Любой воевода обязан их изымать, если при ком найдёт без царского дозволения. А дозволения у нас нет.

Ермак молчал, и все молчали вместе с ним.

Я тоже сидел и думал. Ситуация была скверной. Мы в Кашлыке, в сотнях вёрст от ближайших русских городов, и нуждались в припасах с Руси. Местные ресурсы позволяли многое, я сам приложил руку к тому, чтобы наладить здесь кое-какое производство, но всего необходимого добыть на месте было невозможно. А единственный путь доставки припасов, получается, очень рискован, почти перекрыт.

И тут мне в голову пришла мысль.

Она была неожиданной, странной даже, и я не сразу решился её высказать. Но чем больше думал, тем больше она мне нравилась.

— Погодите, — сказал я, и все повернулись ко мне. — Меха — государева казна, это понятно. Но стекло-то — не казна?

Черкас посмотрел на меня с недоумением. Мещеряк нахмурился. Лиходеев, впрочем, чуть прищурился, и я понял, что он уже догадывается, к чему я веду.

— Мы ведь тут делаем стеклянные украшения, — продолжал я. — Бусы, подвески, пуговицы. Остяки их любят, вогулы тоже. Мы наменяли на них столько