Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 3

— Читаешь это, девять раз по девять, — он ткнул пальцем в псалом девяностый, перелистнул страницы, открыв молитвенник на следующей закладке. — Потом «Отче наш», тоже девять раз по девять. После молитву о болящих — просто девять раз. И опять возвращаешься на девяностый псалом. Без остановок, без перерывов, без эмоций. Просто читаешь и читаешь, пока я не закончу. Здесь важно не чувство, здесь важен ритм.

Он вернулся к своему коврику, сел, поджав под себя ноги на восточный манер и, взяв жезл провел по краю чаши. Чаша запела, застонала, а я начал читать:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Бурят затянул свое — заунывно, мелодично, в той же тональности, что пела чаша. Звук взлетал вверх, и голос Бадмаева становился вышеи тоньше, звук падал, опускаясь до самых низов, и Бадмаев пел ниже, порой переходя на горловое пение.

А я читал, не останавливаясь:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Было такое чувство, будто сознание раздвоилось: вот он я читаю молитву. И наблюдаю за происходящим, отмечая каждое действие бурята — тоже я.

Бадмаев бросил в жаровню горсть сухой травы. По комнате поплыл дым. Различил розмарин, лаванду, кажется, сандал. Но вот что за горькие ноты в этом аромате — определить не смог.

Я читал:

— Владыко Вседержителю Святый Царю наказуяй не умерщвляяй, утверждай ниспадающия и возводяй и низверженные…

Бурят провел жезлом по чаше, звук получился долгим, похожим на стон. Показалось, что этот звук проникает в меня сквозь кожу, вынимает душу. Петр Александрович встал, в одной руке колокольчик, в другой пучок тлеющей травы. Он склонился над дедом, пел и одновременно водил этим пучком над кроватью. Звук его колокольчика терялся в пении чаши, но все равно был слышен. Тот, что висел у меня на шее, отзывался — по-другому, грубее, но отзывался на эти звуки.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — читал я.

Когда-то давно я — тогда еще молодой геолог, в экспедиции серьезно поранил руку. Кровь остановить не смогли, перемотали кое-как.Надо было ехать в ближайший фельдшерский пункт, но машина не заводилась. Поварихой в ту поездку была женщина из местных, нанятая временно, пока не подъедет наш человек из Барнаула. Глянув на меня, она сказала, чтобы я подошел. Размотала бинт и, проигнорировав льющуюся кровь, так же вот открыла молитвенник, ткнула пальцем в страницу и в точности как сегодня Бадмаев, приказала: «Читай. Не останавливаясь, читай».

Я читал где-то минут двадцать. Был в трансе, ничего, кроме слов молитвы не существовало вокруг. Очнулся от прикосновения. Повариха трясла меня за плечо. Когда я замолчал, она взяла мою руку. Кровотечение прекратилось. Женщина хмыкнула: «Хорошо. Теперь эту» — и снова ткнула пальцем уже в другую молитву. Когда закончил, рана, которую, как я думал, придется зашивать в амбулатории, затянулась. Свежий розовый шрам пересекал ладонь. А женщина сказала: «Лечат словом, — потом помолчала, помешивая в котле кашу. — И убивают тоже словом»…

— Отче наш Иже еси на небесех да святится имя Твое…

Время перестало существовать, осталась только молитва. Бадмаев, его заунывная песня и пение его чаши перестали отвлекать, стали фоном.

Когда он потряс меня за плечо, я не сразу среагировал, дочитал очередную молитву до конца и только потом поднял на него взгляд. Лицо бурята похож на сморщенное яблоко — так глубоко прорезали кожу морщины. «Как человек постарел лет на десять за такое короткое время?», — мелькнула мысль и пропала.

Короткое?..

Оглянулся на окна. Светает уже. Я что, всю ночь читал молитвы?

Бурят подал мне стакан. Залпом осушил его и только потом почувствовал вкус. Какие-то горьковатые травы.

Вскочил, подбежал к деду. Иван Васильевич спал. Дышал он ровно, мертвенная бледность пропала, на щеках появился румянец — не лихорадочный, здоровый.

— Он уйдет, — Бадмаев неслышно подошел и встал рядом. — Но не сейчас.

Он протянул мне небольшую бутылочку.

— Два раза в день перед едой, столовую ложку, — проинструктировал меня.

— Что это? — я поднял руку, посмотрел сквозь стекло — жидкость внутри была темной, почти черной и густой.

— Долго перечислять, там много всего, — ответил Бадмаев, собирая свои вещи.— Не провожай меня.

Он прошел к двери, уже взялся за ручку. Но обернулся. Посмотрел мне прямо в глаза, сказал — буднично и бесцветно, как разговаривал всегда:

— Ты мне должен. И долг отдашь с благодарностью.

— Конечно! Скажите, сколько⁈ — я подошел ближе.

— Это не материальный долг, но большой… — он вышел, не дожидаясь моего ответа.

Я смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство было такое, будто я продал душу дьяволу.

Глава 2

После ночи в комнате, пропитанной едким запахом трав и благовоний, кружилась голова. Хотелось на воздух. Я еще раз посмотрел на деда — старик крепко спал. Это хорошо, сон лечит.

Вышел и сразу же, в дверях, столкнулся с Анисимом. Тот только собирался войти.

— Как он? — прошептал приказчик.

— Жить будет, — ответил я и только сейчас понял, что это действительно так.

— Слава те, Господи! — Анисим перекрестился и отступил, пропуская меня.

Я спустился вниз, вышел из дома. Встал на крыльце, потянулся,вдохнул полную грудь свежего морозного воздуха.

— Федя… — оглянулся и увидел Настю. — Как он?

— Все в порядке, Настена. Помог Бадмаев, — ответил ей. — Что так рано встала?

— Да я и не спала толком, — она вздохнула. — Засну — похороны снятся, будто Ивана Васильевича хороним, а он бы такой весь чинный, лежит в гробу. Прости Господи мя грешнаю! — и перекрестилась.

Ее беспокойство было понятно, столько дней и ночей просидеть у постели умирающего старика…

— Не переживай, — постарался успокоить Настю. — Покойника видеть во сне — к перемене погоды, — я притянул девушку ближе, обнял ее худенькие плечики. — Плохой из меня муж, Настена. Первую брачную ночь пропустил.

Она смутилась.

— Скажешь тоже!— посмотрела на меня долгим взглядом и с беспокойством в голосе предложила:

— Шел бы ты спать, Федя. Я сейчас Волчка покормлю, и к Ивану Васильевичу пойду. Посижу с ним, мало