Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 2

— Дед, зачем спешка такая? — я посмотрел на Настю.

Она стояла, потупив глаза, а когда поднимала их, то взгляд по-прежнему был растерянным.

— А то и спешка, что смерть за мной пришла, — и старик откинулся на подушку. — По нашей, старой вере, для венчания три человека нужны — жених, невеста и священник. И Господь наш Иисус Христос…

— И двое свидетелей, — напомнил отец Михаил.

— Анисим, подь сюда, — дед впервые за все время, что я стоял у его кровати, крикнул басом, но тут же зашелся в кашле и Настя поспешила поднести ему стакан воды.

Через час я стал женатым человеком…

Дед тут же отправил нас с Настей из комнаты.

— Все, исповедоваться буду, — прохрипел он.

Только вышли за дверь, Настя перестала сдерживаться и разрыдалась.

— Как жалко Ивана Васильевича, — прошептала она. — Вот уж не думала, что господин Рукавишников умрет так рано.

— Все там будем, — скорбно ответила ей стоявшая тут же Глафира Сергеевна. — Кто-то раньше, кто-то позже, но никто не избежит смерти, прости меня Господи, — и она перекрестилась.

Анисим стоял тут же, шмыгал распухшим носом, тер красные от слез глаза.

— Мог бы, так и свою жизнь отдал бы Ивану Васильевичу, да разве ж так можно? — бормотал он.

— Ну что-то наверное сделать можно, — ответил я и быстро побежал к лестнице, на бегу крикнув:

— Ждите!

У крыльца кроме саней, на которых прибыл отец Михаил, стояли и наши сани.

— Хорошо, что не распряг лошадей, — я запрыгнул в кошевку и только потом увидел, что кучер другой.

— Так, барин, мы ж круглые сутки тут дежурим, по очереди. Меняемся и коней меняем, — сообщил мужик. — Коней нельзя долго на холоде держать. А так-то мало ли что? За доктором съездить, лекарство какое привезти.

— Быстро на Поклонную гору, — распорядился я. — Гони что есть духу, к Бадмаеву.

До дома-пагоды Бадмаева ехали два часа. Перед домом стояло несколько саней. Я вбежал в дом и, едва кивнув присутствующим — а посетителей в приемной набилось достаточно — прошел к дверям кабинета. Молодой бурят-прислужник попытался задержать меня.

— Петр Александрович сейчас занят, — произнес он ровным голосом.

Но дверь в комнату, где старый бурят принимал посетителей, распахнулась и на пороге появился сам Бадмаев. Бросив на меня быстрый взгляд, он поклонился присутствующим.

— Прошу простить, господа… дамы… но, к сожалению, у меня срочный вызов, — и махнул рукой, приглашая меня следовать за ним.

Я прошел в комнату, закрыл за собой дверь.

— Что же вы мне не телефонировали? — упрекнул он.

— Совсем из головы вылетело, даже не вспомнил про телефон! — воскликнул я, стукнув себя по лбу ладонью.

Действительно, сглупил. Но когда выбежал из дома, я не думал вообще ни о чем, кроме того, что дед умирает.

Бадмаев не торопясь собрал в старый, матерчатый саквояж предметы культа. Туда перекочевала со столика поющая чаша, благовония, курительница, небольшая жаровня. Еще несколько предметов он взял с полки.

Собирался минут двадцать и хоть я готов был уже на стену лезть от его медлительности, но молчал, понимая, что бурят будет помогать не только по доброте душевной. Но я готов был заплатить любую цену.

В Рождествено летели, как на крыльях, кучер то и дело щелкал кнутом, погоняя лошадей. Но мне казалось, они едва тащатся. Мыслями я был там, у кровати деда. «Господи, хоть бы не умер, пока мы в пути», — молился я.

Бадмаев всю дорогу молчал, прикрыв глаза, заговорил перед самым домом.

— Я только взгляну на его карму, — как всегда туманно произнес он. — Если можно, скажу. Если нельзя — тоже скажу.

— Петр Александрович, вы же врач, — воскликнул я. — Вы же должны бороться за жизнь больного! Сделайте все возможное, я в долгу не останусь. Я хочу, чтобы дед жил!

— А сам он хочет? — вопросом на вопрос ответил бурят и вошел в дом.

Дом был тихим, слуги разговаривали шепотом, передвигались бесшумно, словно тени. В коридорах не суетились вечно снующие по дому горничные с тряпками и метелками, с кухни не выносили подносы с едой, как это всегда бывало во время ужина. Тишину нарушил только бой часов в фойе.

Мы передали верхнюю одежду слуге, и быстро поднялись по лестнице. Я почти добежал у двери и, развернув к себе Анисима, который стоял прижавшись лбом к стене, выдохнул:

— Как он⁈

Анисим кивнул и снова уткнулся заплаканным лицом в стену. Рядом тихо рыдала Глафира Сергеевна, то и дело поднося к лицо платок.

— Да что ж вы его раньше смерти хороните⁈ — разозлился я и толкнул дверь в спальню.

Попа рядом с кроватью не увидел, в комнате была только Настя. Она сидела у кровати Ивана Васильевича, держала его сухую ладонь в своих руках.

— Отче наш, Иже еси на небеси да святится имя твое… — услышал я.

Бадмаев подошел к кровати, Настя вскочила и отошла в сторону.

— Выйди пожалуйста, — попросил ее.

Девушка обожгла меня сердитым взглядом, но возражать не стала, просто выполнила просьбу.

Бадмаев взял кисть Рукавишникова, нащупал пульс и замер, глядя на циферблат своего брегета. Потом склонился над дедом, пальцами оттянул его веки вверх.

— Я буду здесь долго, никто не должен войти в комнату, скажи всем, — Бадмаев произнес это как-то буднично и тут же попросил:

— Сам вернись, помогать будешь. И попроси, чтобы под дверями не стояли, будут мешать. Они громко скорбят, громко думают…

Я вышел в коридор.

— Анисим, — обнял дедова друга, похлопал по спине, успокаивая. — Иди к себе. И вы, Глафира Сергеевна, тоже идите. Насте приготовьте постель в моей комнате.

— Никуда я не пойду, — возмутилась Настя. — Вдруг укол надо будет поставить или другая какая помощь понадобится?

— Настя, дорогая моя, Петр Александрович — образованный человек, врач. Он справится. А я ему помогу. Но он попросил, чтобы под дверями никто не шумел и вообще никакой возни не было. Иди, отдохни, тебе правда нужно.

Я подождал, пока коридор опустеет и вернулся в комнату.

Петр Александрович уже разложил на полу все, что принес с собой. Возле кровати стояла жаровня, угли в нее Бадмаев взял