Линия иной судьбы - Дмитрий Соловей Страница 3

как эта глиняная штука называется. Буду знать. Как же плохо я знаю быт этого времени. Вот именно — времени. С ним я пока так и не определился. Поискал глазами настенный календарь, но ничего похожего не обнаружил. Зато заметил на полу, возле аккуратной стопки берёзовых дров, помятую газету и решил при первой же возможности её просмотреть. Главное — поймать момент, когда никого не будет рядом, а то как я объясню свой внезапный интерес к прессе?

Продолжая наворачивать борщ, я исподтишка осматривал помещение. Печка здесь имелась — массивная, побеленная известью, она уходила одной стороной в жилую комнату. Но этот потрясающий борщ бабушка готовила явно не в ней. В углу, на специальной табуретке у окна, глухо гудел, распространяя запах гари, примус — на его медной конфорке закипал чайник.

— Валюша, ты чего сегодня такой смурной? — наконец обратила и на меня внимание бабушка.

— Занят едой. Борщ очень вкусный, — совершенно честно ответил я, стараясь говорить потоньше, по-детски. Мой ответ почему-то рассмешил всех присутствующих.

— В этом ты, племяш, прав. Борщ у бабы Лизы выше всяких похвал. Тут она мастерица.

— Были бы продукты, а приготовить — небольшая наука, — ответила женщина. — На рынке только сало хорошее. А говядина — срам один. Вот помню, раньше, в Железноводске, Матвей бывало пойдёт на рынок…

Её повествование перебил парень:

— Валька, а ты знаешь, что твой дед — капиталист? Эксплуатировал трудовой народ.

— Шура, да хватит тебе! Какой он капиталист? — возмутилась бабушка. — Мы сами пахали не меньше наёмных работников. Валька, не слушай его.

Я покладисто кивнул, и бабушка продолжила воспоминания.

— В году тринадцатом… — она ненадолго задумалась. — Или всё же раньше, в девятьсот двенадцатом? Уж и не помню точно. Приходят как-то мастера к Матвею и говорят: «Так, мол, и так, извиняйте, Матвей Николаевич, но профсоюз постановил забастовку». А он им: «Это как же так, ребята? Вы скажите, что не так? Может, прибавки надо?» А мужики отвечают: «Господь с тобой! Но профсоюз постановил — поддержать надо». Матвей им тогда и говорит: «Бастуйте, только скажите, сколько дней». Не помню… Кажется, пять, — снова задумалась бабушка.

Все внимали молча, не перебивая. Не знаю, как для кого, а я-то эту историю слышал впервые. Борщ как раз закончился, и ничто не отвлекало.

Хотя нет… Всё-таки отвлекало. Бабушка снова подхватилась, стала собирать пустые тарелки. На столе тут же появились блины с вареньем и чай. Сытно живём. Какой же всё-таки сейчас год?

Под чай обстоятельная беседа продолжилась. Уверен, Шура и Павел эту историю знали, но всё равно с удовольствием слушал воспоминания о былых годах.

— В Железноводск мы каждый год на курортный сезон приезжали, — неспешно попивая чай, окунулась женщина в прошлое. — Матвей всегда сам мастеров нанимал. Да они его хорошо знали. Каждый год ведь к нам в найм шли. Пьяниц мы никогда не привечали, брали работников проверенных. Они за зиму поизносятся, оголодают, потому нашего приезда всегда с нетерпением ждали. Но и уважение друг к другу у нас было.

Упоминание Железноводска дало мне примерный географический ориентир. Предположу, что и сейчас семья живёт недалеко от этого города. Значит, Северный Кавказ. Хотя, не в предгорьях, поскольку никаких гор поблизости я не заметил.

— Обычно я ведёрную кастрюлю борща с говядиной варила, — снова отвлекла меня бабушка. — От горячего у мастеров из-под волос начинали по лицу вши выползать…

Невольно я содрогнулся, представив эту картину. А ничего, что мы за столом сидим и едим? Впрочем, никому аппетит эта история не испортила. Шура как уплетал блины, так и продолжал уплетать.

— С мастерами заранее обговаривали условия найма. Они, конечно, и так знали, сколько получат, но порядок есть порядок. Матвей иногда за хорошую работу ещё и сверху накидывал. Потом вели их в баню. Я сама всех стригла или наголо брила. Одежду новую выдавали, холщовую. Курортные инспектора строго следили, чтобы мастера были чистыми, и одежда у них тоже. На следующий день уже приступали к работе.

— Так что с забастовкой? — подкинул я вопрос, поскольку меня действительно заинтересовала та история.

— В ту неделю все владельцы кондитерских на курсе в убыток впали. Мы же с дедом твоим всё сами делали: и пекли, и печь топили. Разве что времени поспать почти не оставалось.

— На курсе? Это как? — не понял я.

— Ну, на курорте, — улыбнулась бабушка. — У нас в Железноводске так говорили. Когда сезон начинался, все так и говорили: «на курсе». Так вот, те кондитеры сами ничего не готовили, потому и закрылись на несколько дней. У нашей же лавки большая очередь выстраивалась.

— А торговал-то кто? — уточнил Шура.

— Так я и торговала, пока Матвей на кухне у печи работал. Он её затемно растапливал. В четыре утра уже первые булочки ставили, а к семи, к открытию, они ещё тёплыми лежали на прилавке. Потом в печь отправляли то, что требовало меньшего жара. Последними, ближе к середине дня, закладывали шу и безе.

— Ну ты, мать, не сочиняй, что во время забастовки вы с отцом безе пекли, — прервал воспоминания женщины Шура. — Там мужика крепкого надо, чтобы столько белков взбить. Да ещё в таком количестве.

— Может, безе тогда и не пекли, — сразу согласилась бабушка. — Тут ты прав. Мастера наши бывало как сядут: один белки взбивает, другой желтки растирает. Так оба взмокнут, пока нужная пена получится. Тесто на булочки месил обычно Вавила, там тоже сила требовалась. Только Пахом мешки ворочал. Здоровый был, нескладный, но ему перекинуть мешок муки или ещё что тяжёлое перетащить — раз плюнуть.

— Баба, а на мой день рождения безе сделаешь? — вклинился с вопросом Павел.

— Нет, наверное, — невольно оглянулась женщина на печь. — Тут и бисквиты не знаю, спеку ли. Больно уж печка плохая.

— Не наговаривай, мать, — остановил её Шура. — Сверху на ней готовить не проблема, а то, что духовка кривая, так поправить можно. Ты-то формы у Нины забыла?

— Лежат где-то в тюках. Ещё не распаковывала, — ответила бабушка.

Я продолжал жадно слушать. По всему выходило, что переехали мы сюда совсем недавно, правда, непонятно куда именно.

— Ба, а мама приедет на день рождения? — снова спросил Павел.

— Пашка, ну что ты как маленький? Вон Валентин