Год урожая 5 - Константин Градов Страница 29

— Отчёт Андрею, Михаил Степанович.

— Ему, — отозвался Кузьмич и улыбнулся углом рта. — Я рядом.

Андрей в эти недели не спал. Я знал это по пустой кружке у него на столе и по тому, как он перестал тереть глаза при докладах. Молодой бригадир за два месяца пережёг в себе весь лишний страх: похороны Маруси, партсобрание, формальную передачу, первую самостоятельную программу, собственное согласие. К концу февраля он стал говорить короче. Это, по моему опыту, и есть главный признак, что человек сел на место.

В четверг двадцать первого я зашёл в бокс к концу дня. Снег с крыши начал подтаивать, во дворе пахло соляркой и чем-то жилым: печкой из соседнего дома, теплом от паяльной лампы, табаком от Степаныча. Андрей стоял у «Кировца» с чертежом гидравлики, обводил карандашом узел рулевой колонки. Двое молодых, Витя Маркин из бригады и Петька Зуев, держались рядом, не перебивая.

«Здесь пять оборотов, — говорил Андрей негромко. — Ни четыре, ни шесть. Перетянешь — лопнет манжета на втором километре. Недотянешь — будет течь к четвёртой смене. В восемьдесят третьем уже учились, помнишь, Витя.» Витя что-то ответил в положенном месте, не разгибая спины над «Кировцем»; то самое короткое подтверждение, какое в деревне даётся не словом, а интонацией. Я постоял у двери и ушёл. Записывать было нечего: отчёт лежал у Андрея в папке, числа в нём были его и сходились в любой проверке.

В кабинете на стене Черненко. Третий портрет за два года, считая Андропова. Я смотрел на него по утрам не как на партийный артефакт, а как на старого знакомого, которого вижу в последний раз. В декабре восемьдесят второго я почти не спал ту ночь. В феврале восемьдесят четвёртого спал, но плохо. Сейчас ровно. Что-то перестало быть страшным. Не оттого, что стало менее важным; оттого, что стало знакомым. Как поезд, в котором уже ездил.

Артур заглянул двадцать восьмого февраля, в среду, ближе к обеду. Принёс с собой запах хлеба, который Бэла пекла в этот день, ровный, тёплый, с лёгким ореховым тоном из-за того, что мука у нас в районе действительно крепче московской. Поставил на угол стола завёрнутую в полотенце буханку.

— Дорохов. Через месяц въедем.

— В дом Маруси? — уточнил я.

— Да. Бэла наладила там печь, проверили на прошлой неделе с Лёхой. Тяга родная. После сороковин, как договаривались. По-человечески.

Я кивнул. Мы про дом договорились в декабре; «договоримся в марте» означало «к весне». Сейчас была первая по-настоящему весенняя неделя, и тяга была родная.

— Сядь. По магазину что? — попросил я.

— Восемь и три. Стабильно. Лиза справляется. Творога Антонина прибавила, варенец пошёл, но не везде.

— Какой график на апрель?

— Принесу к понедельнику. Дорохов. — Он скосил взгляд в окно, на белый свет над площадью. — Что-то в воздухе.

— Что именно? — отозвался я, не поднимая головы от блокнота.

— Не знаю. Так. Передачи стали ровнее. Музыка чаще. — Он повёл плечом. — Может, кажется.

Я не ответил. Артур редко ошибался в таких ощущениях. Полгода в «Рассвете» научили его читать страну не по сводкам, а по плотности эфира; этому в Москве не учат, этому учит провинция. Он встал, кивнул и вышел, не попрощавшись словами; у него в последнее время вырабатывалось деревенское молчаливое прощание.

К полудню вышел Кравченко, не лично, по телефону, через коммутатор. Голос его дошёл с той тёплой задержкой, какая бывает только с юга, если линия идёт через Воронеж и Ростов.

— Палыч. У нас в Ставрополье уже знают, что виноград переживёт ещё одну зиму.

— Хорошо, Николай Трофимович.

— Татьяна спрашивает, когда вы с Валентиной Андреевной соберётесь к нам. После майских самое время. У меня тёртого в этом году много, есть что показывать; у Татьяны пироги «как от бабушки», она в зиму отрабатывала.

— После посевной выберемся обязательно, Николай Трофимович.

— Жду. — Он выдержал секунду. — И ещё, Палыч. Вы там, в Курске, сидите ровно. Старые ветры в этом году могут поменяться.

— Я понял, Николай Трофимович, спасибо.

Положил трубку и записал на полях блокнота: «28.02. Ставрополье знает, что зима кончается». Не знал, имел ли он в виду виноград или всю эту страну, но в этой формуле, впервые за зиму, оба смысла шли по одной строке.

Седьмого марта мы с Валентиной поздравляли женщин в школе и в правлении. Восьмого собрались дома: Зинаида Фёдоровна с букетом мимозы, Антонина с пирогом, Нина с тортом из «Кулинарии» на районной площади. Бэла принесла свой хлеб. Катя читала за столом четверостишие, которое сама вечером придумала, взрослое, без «маму», про мартовское утро и «снег, который перестал держать форму». Валентина встретилась со мной взглядом над её головой; коротким, узнающим. Детское в ней уходило быстрее, чем мне хотелось признавать.

Девятого марта, в субботу, день шёл медленно. Я с утра был в кабинете, к одиннадцати поехал на ферму с Антониной: сепаратор давал перебои, надо было решать, своими силами или вызывать с Курска. Решили вызывать. Ближе к четырём вернулся домой. Валентина проверяла тетради, тихо звенела чашка в кухне, на печке варилось что-то долгое.

— Паш, — обратилась она ко мне, не поворачивая головы. — Ты сегодня странный.

— Какой? — отозвался я от двери.

— Сосредоточенный. Как перед селекторным.

— Завтра будет важная новость, — ответил я ей в спину.

Она положила красную ручку на стол, выпрямилась. Взгляд не на меня, в окно.

— Ты опять… знаешь? — Голос ровный, без любопытства, скорее уставший.

Я не ответил словами. Подошёл к печке, перемешал в кастрюле деревянной лопаткой; пахло говядиной с морковью, домашне. Валентина выждала ровно столько, чтобы стало понятно: вопрос она задала, ответа не требует. Это её учительский приём, давать тишину собеседнику. Дома он работает в две стороны.

— Будешь ужинать сейчас или с Катей? — наконец произнесла она.

— С Катей, после восьми.

Она вернула ручку к тетрадям. Стало слышно тетрадные шорохи. В соседней комнате Катя что-то напевала вполголоса, не песню, какой-то ритм. Я стоял у печки ещё минуту, глядя на огонь сквозь конфорку. В декабре восемьдесят второго в эту минуту я считал бы пульс. Сейчас нет. Сейчас я думал о том, что мясо может не дотомиться.

Воскресенье. Десятое марта.

Утро пришло