Год урожая 5 - Константин Градов Страница 21

— Андрей, — начал я, — ты понимаешь, что Кузьмич решил.

— Понимаю.

— Бригадирство — твоё. С зимы. Технически — со снега; формально — на партсобрании в декабре оформим.

— Палваслич. — Он помолчал. — У меня восемь классов.

— У тебя — Кузьмич. Это побольше десяти классов. И год до института — ты к лету сдашь экстерном за десятый.

— Я думал об этом. Сомова в институте — она же помогает с заочным?

— Она. Я с ней свяжусь сам, скажу, что у нас на следующий год есть твой экстерн.

— Палваслич. Если я не вытяну.

— Вытянешь. Не вытянешь — на одном поле, не на бригаде. Бригаду я тебе даю не потому, что ты молодой. Я тебе её даю, потому что её даёт тебе Кузьмич. У меня лично — другие критерии, но в этом случае мои критерии — после его.

Он помолчал ещё. Глядя не на меня, а на стену за моим плечом, на портрет Черненко — четвёртый портрет за полтора года. Я заметил, что Андрей на этот портрет смотрит дольше, чем на меня; и подумал, что у этого портрета на стене нет привычки задерживаться надолго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен.

— Тогда так. До декабря — ты второй у Кузьмича на каждом поле. Ездишь с ним, делаешь, как он, и спрашиваешь, чего не понял. Документы — через Зинаиду Фёдоровну. С зимы — самостоятельные планёрки. С весны — твоя посевная.

— Принял.

Он встал. У двери обернулся:

— Палваслич, я Кузьмичу ничего не должен говорить?

— Не должен. Он уже всё сказал.

* * *

Среднее по «Рассвету» по итогам уборки получилось тридцать три и одна центнера с гектара. Это было на полтора центнера выше прошлого года и на два — выше плана. Зинаида Фёдоровна положила мне на стол сводку двадцать восьмого августа, ровно, без комментариев. Я расписался и отдал назад. Она унесла, я остался один, придвинул к себе блокнот и под колонкой «уборка-84» записал три строки. Кузьмич — тридцать семь и две (личный пик). Среднее — тридцать три и одна. Передача бригадирства — декабрь.

После сводки я сел подсчитать в голове. Шесть лет назад, когда я сюда пришёл, средняя урожайность по «Рассвету» была восемнадцать. Не двадцать, не двадцать с половиной — восемнадцать ровно. За шесть лет — почти вдвое. Если бы я это писал в отчёте для всесоюзного журнала, я бы сейчас, конечно, начал считать с базы тысяча девятьсот семьдесят восьмого, прикрутил бы коэффициент компании, добавил бы графу «факторы устойчивости» — и получился бы хороший отчёт. Без отчёта это были просто цифры в моём блокноте. И ещё — лица, по которым эти цифры распределялись. Кузьмич, Антонина, Крюков, Митрич, Зинаида Фёдоровна, Лёха, Андрей; теперь — Артур.

В этой части у меня в голове уже шёл свой счёт, и идти он начинал ещё раньше восемьдесят четвёртого — с того дня, когда я в первый раз открыл глаза в этом теле. Шесть лет. Это была не моя цифра, и никакой блокнот её не умещал. Я закрыл свой и убрал в стол.

* * *

Дымов приехал в «Рассвет» тридцатого августа, в четверг, без предупреждения — что у него было в духе. Серая обкомовская «Волга» экономического отдела въехала во двор после полудня, Дымов вышел один, без папки, без водителя в форме, в обычном сером костюме без галстука. В правлении сел напротив, отказался от чая, попросил воды.

— Павел Васильевич, — сказал он, отпив, — я к Вам с двумя предметами. Один — мой, второй — Стрельникова.

— Слушаю.

— Мой первый. Сводка по уборке. У Вас тридцать три и одна. По области средняя — двадцать шесть. У Хрящевского кустового объединения — двадцать три. У Тополева — тридцать. У Медведева — двадцать восемь. По нашей сети из четырёх вы первые, причём с отрывом. По области в целом «Рассвет» снова — лидер. Моё первое — поздравляю, неофициально.

— Спасибо.

— Второе. — Он отпил ещё. — Стрельников Вас в Курск зовёт. Примерно на третий-четвёртый сентября. Точное число будет в понедельник. Неофициальный разговор, у него в кабинете. Он отчитывается о Вашем хозяйстве в Москве, и хочет с Вами обсудить, как это формулировать.

— Какое Москве дело до моего хозяйства?

— Большое. — Дымов помолчал. — Вы в этом году — единственное хозяйство в области, которое, на их сегодняшний внутренний счёт, можно показывать в Москву как «работает по новым принципам и даёт результат». Сейчас в Москве идёт пересмотр того, как говорить про сельское хозяйство. Вы — удобный пример.

Я мысленно перевёл «удобный пример» в свой собственный язык. Для Стрельникова это означало: я могу показать тебя начальству и набрать очков. Для Москвы — у нас есть один живой случай, к которому можно прикладывать любые аккуратные слова, и слова не отвалятся. Для меня — увеличение видимости, что в наших обстоятельствах не всегда плюс.

— Алексей Петрович, — отозвался я, — а у Вас у самого по моему хозяйству — какой второй смысл? Вы у меня не в первый раз. Я по Вам уже учусь читать.

Дымов чуть улыбнулся одним углом рта.

— Второй смысл такой. Если Вас в Москве станут показывать слишком часто, у Вас здесь, в области, появятся новые любители. Со Стрельниковым у Вас сейчас — нейтралитет. С его замами — пока никак. Но если Москва начнёт о Вас думать, кто-то из его замов задумается о Вас тоже. И не в Вашу пользу.

— Кто-то конкретный?

— Фамилий пока не называю. Люди в обкоме двигаются. Не все будут смотреть на Вас глазами Стрельникова. Я Вам это говорю заранее — и официально не говорил.

— Принял. Что советуете на встречу со Стрельниковым?

— Слушать. Соглашаться формулировать с ним. Дать ему то, что он хочет, чтобы повезти в Москву. Цифры — пусть берёт. Имена — лучше без Ваших.

— Понятно.

Он встал. У двери, надевая шляпу — одну из тех серых, в каких в обкоме ходят мужики между сорока и пятидесятью, — обернулся:

— Павел Васильевич. Когда Стрельников Вам