Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 20

Он закрыл глаза.

«Уменьшайте цену», — сказал Куропаткин.

«Не ломать командующего, а снижать цену его ошибок», — сказал Кондратенко десять дней назад в купе.

Это была одна и та же мысль. Сказанная двумя людьми, которые друг друга в эти дни не видели, и сказанная не сговорясь, потому что эта мысль висит в воздухе любого штаба перед любой большой операцией; и горе тому штабу, в котором её никто вслух не произносит.

Волков открыл глаза.

В стекле бежали назад телеграфные столбы, рыжая от талого снега земля, дальние дымы у разъезда. На востоке, за лесом, начинало наливаться вечером. В купе, через дверь, прошёл проводник, отдал честь, увидев Георгии, и не задержался. Часы Волков не доставал.

Он, не открывая планшета, перечислил у себя в голове то, что нужно было сделать к завтрашнему утру в Янтае.

Первое. Вызвать Аскинадзе и Калачёва. Сказать Аскинадзе короткую фразу: «Учебный режим до десятого без изменений; десятого вечером — общее построение, я буду». Сказать Калачёву: «По строю — не собирать». Не объяснять причин. Слова Куропаткина они узнают, когда им нужно будет их узнать.

Второе. Вызвать Ржевского. Сказать ему: «Бумага по проводу — сегодня же на стол подполковника. Я обещаю, что в этот раз бумага дойдёт. Если до пятнадцатого провод не придёт, пойдём через интендантскую руку. Об этом — между нами».

Третье. Курапов. Списки сапог второй поставки — добавить в санитарную линию, отдельно от обувной. Ускорить замену.

Четвёртое. Свиридов. Четыре прохода — должны быть к субботе, как и обещано. Если не успевает — в среду на разводе доложить. Не в субботу к вечеру, как в первой попытке.

Пятое — внутреннее, не для строя. На личный лист в тонкой папке без надписи добавить шестую строку. Шестая строка должна быть короче пятой.

Какая — он пока не знал.

Он откинулся на спинку и прикрыл глаза до конца.

За окном темнело.

В Янтае он сошёл в начале десятого. На перроне стоял Огнев в шинели, с расправленными усами, и видно было, что он стоит здесь не с пяти и не с семи, а с того времени, как ему сказали, в каком поезде капитан вернётся.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— В палатку? — Огнев смотрел в стену вокзала, не в Волкова, и это значило, что Огнев уже всё для себя понял по лицу капитана и не намерен выспрашивать.

— В палатку, — сказал Волков. — Утром — Аскинадзе, Калачёва, Ржевского, Курапова, Свиридова. По одному. Аскинадзе первым, к шести. Скажешь.

— Будет.

— И ещё, Тихон Савельич.

— Слушаю.

— До десятого — учебный режим без изменений. Если меня кто спросит, что было в Мукдене, — отвечай: «Капитан был. Совещание было. Капитан вернулся».

— Будет. — Огнев чуть-чуть, на четверть пальца, расправил левый ус и не расправил правого. — А оно было?

— Было, — сказал Волков.

Огнев в стену вокзала не сказал больше ничего. Он повернулся, пошёл вперёд, на полшага впереди капитана, как ходил всю кампанию, и Волков, идя за ним, понял, что три часа в кабинете Якубовича утром, час двадцать в зале совещаний и десять минут наедине с командующим — на сегодняшний день — закончились. Дальше начиналось другое: проверка подполковника, трое суток ожидания, и тот самый воздух перед большой операцией, в котором слова «цена ошибки» начинают обозначать конкретных людей.

У шлагбаума стоял часовой — не Долгушин, незнакомый, из новых. Он крикнул отзыв, козырнул, открыл. За шлагбаумом пахло гречневой кашей с салом — Огнев, видно, велел не закрывать котёл до возвращения. У штабной палатки горел фонарь.

В палатке на столе, под журналом батальона, в тонкой папке без надписи лежал личный лист с пятью строками — той самой пятой строкой, которая днём в Мукдене ни разу Волкову на язык не пришла, и не должна была прийти.

Волков снял шинель, повесил шашку на крюк, пододвинул стульчик. Жестянка под левой ключицей легла ровно. Он выдвинул из-под журнала тонкую папку, развернул лист — развернул в первый раз за день, — и шестая строка пришла сама.

Он взял карандаш и написал её снизу, под пятой:

удобное место. — японцы видят его так же, как и мы.

Карандаш он отложил. Лист сложил, папку положил на место, журнал положил сверху.

Огнев из-за полога сказал:

— Кашу — сейчас?

— Сейчас, Тихон Савельич.

И только теперь, в десятом часу вечера 8 апреля, в палатке батальона в Янтае, Волков почувствовал, что устал. Усталость была не плохая — рабочая. Под левой ключицей тёплый ровный участок прошёл всё ту же ноту, что и пятого, и третьего, и второго — без изменения. Он отметил это и не стал удерживать.

До проверки подполковника — трое суток.

До Цусимы — меньше месяца.

Уменьшать цену.

Каши Огнев положил две полные ложки.

Глава 4

ПРОВЕРКА

Девятого апреля светало в шестом часу.

Волков вышел из палатки за десять минут до того и стоял у тлеющих кухонных углей в дальнем конце лагеря, без шинели, в одной гимнастёрке, сложив руки за спину. Утро было сырое, с тонкой дымкой над лощиной, и дым кухонь стоял в этой дымке белой полосой, не уходя ни вверх, ни в сторону. Артурские привычки помнят утро не по часу. Утро узнаётся по тому, как пахнет ветер: если несёт хлеб — день будет длинный.

Сегодня нёс хлеб.

— Ваше благородие.

Голос Огнева пришёл сзади, вполоборота, и Огнев, не дожидаясь ответа, поставил у его ноги жестяную кружку с кипятком. От кружки шёл пар, поднимался в светлеющий воздух и таял к третьему уровню крыши палатки.

— Чая Семёна не довезли?

— Чая нет, ваше благородие. С прошлой пятницы. По интендантской последняя сорокаведёрная ушла в Лаоян, а оттуда никто не вернулся. Кипятку — сколько угодно.

— Кипятку хватит.

Огнев расправил один ус, другой — нет, и встал в полушаге сзади, как умеет: будто бы здесь, но и отдельно от взгляда командира на лощину.

— Поручик к шести подойдёт, ваше благородие.

— Знаю.

Огнев помолчал, как умел, и ушёл к ефрейторам обоза. Шаг у него был ровный, не торопясь, с привычной экономией усилия. Огнев не торопится